Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



«Не сотвори кумира…» – А металл? 11 марта 1629 года: Двое наемных убийц сговариваются об общем деле.
Дурная компания для доброго дела. Лето 1628 года.: Г-н де Лаварден и г-н де Ронэ отправляются в Испанию.
Едем! Куда? 9 марта 1629 года: Месье в обществе гг. де Ронэ и Портоса похищает принцессу и г-жу де Вейро.
Guárdate del agua mansa. 10 марта 1629 года: Г-н де Ронэ безуспешно заботится о г-же де Бутвиль..

Бутвилей целая семья… 12 марта 1629 года: Г-н де Лианкур знакомится с г-жой де Бутвиль.
Белый рыцарь делает ход. 15 февраля 1629 года: Г-н де Валеран наблюдает за попытками Марии Медичи разговорить г-на де Корнильона.
О тех, кто приходит из моря. Июнь 1624. Северное море: Капитан Рохас и лейтенант де Варгас сталкиваются с мятежом.
Высоки ли ставки? 11 февраля 1629 года.: Г-жа де Шеврез играет в новую игру, где г-н де Валеран - то ли ставка, то ли пешка.

Пасторальный роман: прелестная прогулка. Май 1628 года: Принцесса де Гонзага отправляется с Месье на лодочную прогулку.
Любить до гроба? Это я устрою... 12 декабря 1628 года: Г-н де Тран просит сеньора Варгаса о помощи в любви.
Кузница кузенов. 3 февраля 1629 года: М-ль д’Арбиньи знакомится с двумя настоящими кузенами, одним названным и одним примазавшимся.
Нет отбоя от мужчин. 16 февраля 1629 года.: М-ль и г-н д'Арбиньи подвергаются нападению.

Игра в дамки. 9 марта 1629 года.: Г-жа де Бутвиль предлагает свои услуги г-ну Шере.
Кружева и тайны. 4 февраля 1629 года: Жанна де Шатель и «Жан-Анри д’Арбиньи» отправляются за покупками.
Какими намерениями вымощена дорога в рай? Май 1629 г., Париж: Г-н де Лаварден и г-жа де Вейро узнают от кюре цену милосердия и плату за великодушие.
"Свинец иль золото получишь? - Пробуй!" Северное море, июнь 1624 г.: Рохас и Варгас знакомятся еще ближе.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календари эпохи (праздники, дни недели и фазы луны): на 1628 год и на 1629 год

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Предыстория » Бремя Писания. Февраль 1621 года, Рим


Бремя Писания. Февраль 1621 года, Рим

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

***

0

2

Ранние утренние сумерки еще не растаяли в углах комнаты. За открытым окном мелко моросил дождь, и, сидя в ногах постели, Лаварден чувствовал, как его начинает пробивать мелкий озноб. Даже под колетом и плащом продувал сквозняк. Но Педро Понсе, кутаясь в несколько одеял, жаловался, что нечем дышать, и пришлось открыть ему все окна.
- Гиту, - позвал больной тихим, слабым голосом. - Гиту, ты еще здесь... Брат, мне страшно... Мне страшно, брат!
- Ты выздоровеешь, - Лаварден потянулся вперед и несильно сжал руку Понсе в своей. - Доктор сказал, что ты выздоровеешь. Я сам слышал.
Но доктор Бурджадини сказал, что Педро умрет, сегодня вечером или ночью. Разжижение внутренностей, сказал доктор, и почти наверняка хрипунец*. И пока город, полный паломников, полный ощущением светлого праздника, просыпался и славил нового Папу, здесь, в съемной комнатушке, царили скорбь и тихое смятение. Они приехали менее недели назад - дон Диего и вся его буйная свита, - и Понсе все это время был бодр и весел. Умудрился даже выиграть солидную сумму денег у кого-то из горожан, и был из-за этого совершенно счастлив. И вот, сгорел от неизвестной болезни в одну ночь!
- Нет, Гиту. Я чувствую, что умираю, - на глазах Педро выступили слезы. - Но почему?! Я не хотел умирать таким молодым!.. Гиту! Гиту, помоги мне!..
Лаварден пересел поближе, и Понсе до боли стиснул его руки в своих горячих дрожащих ладонях.
- Гиту, послушай... Есть одно... - Педро с видимым трудом сглотнул и мучительно закашлялся, - есть одно дело, о котором я никого не могу попросить. Кроме тебя, Гиту. Ты дворянин крови и человек чести. Ты... ты выше предрассудков... Обещай мне... Пожалуйста, обещай мне...
- Что, Педро?
- Сделать то, что должно... Я хочу извиниться... - силы оставили несчастного, и он продолжал говорить едва слышным шепотом, - перед прекрасным человеком... которого я оскорбил...
- Да все знали, что у тебя нелегкий характер, - мягко попытался успокоить друга Лаварден, но на лице Понсе отразилось такое отчаяние, что бретонец невольно замолчал.
- Гиту... друг... брат... Пожалуйста. П-приведи его... Я хочу увидеть... в последний раз... попросить... прощения... сказать, что я любил его... Гиту, брат... Прошу тебя!
Но лицо Лавардена, пока Понсе говорил, становилось все суровее, под конец приобретя явный оттенок презрения.
- И это снова мужик, что ли?! - прорычал он, рывком разрывая соприкосновение рук и поднимаясь на ноги. - Да когда ты уже прекратишь?!
То, что Педро Понсе одинаково пленяется и женщинами, и юношами, было уже давно известно его друзьям. Всякий раз он клялся, что обуздает свою распущенность, заводил любовницу, делал вид, что влюблен в нее - и всякий раз оказывался в постели с томным юнцом. Дон Диего был недоволен, но требовал только, чтоб Понсе оставался мужчиной в любой паре. Остальные не жалели сил и времени на насмешки, за которые Педро расплачивался той же монетой.
Но сейчас Педро не стал насмешничать. Он еле слышно всхлипнул, словно Лаварден дал ему пощечину, и покорно, обреченно улыбнулся:
- Прости, Гиту... Недолго осталось... Скоро я уже прекращу, обещаю тебе...

*    *    *

Слезный комок с горьким привкусом все еще стоял в горле, когда Лаварден подходил к базилике Святого Иоанна, что у Латинских ворот. Как раз заканчивалась утренняя месса, и прихожане еще не начинали расходиться. Пробираясь в тесной духоте среди влажных от дождя и пота тел, Лаварден с осторожностью заглядывал в лица. Что-то было непривычно, но все равно - не похоже на вертеп, где встречаются друг с другом содомиты. Но может, он еще не все видел?.. Он попытался заговорить на испанском с какими-то мрачными иноземцами, но его не поняли. Он спросил по-французски одиноко стоящего мальчика, но тот заулыбался так странно, что Лаварден смутился и отошел сам. Наконец, он заметил небольшую компанию изящно одетых молодых людей. С трудом подавив неприятное волнение в груди, он направился к ним и встал рядом, делая вид, что слушает службу, и не решаясь заговорить. Да и что он мог сказать?! "Мой друг, похоже, умирает, и хочет видеть одного из вас, которого он любит, но даже не знает, как зовут"?
А месса, тем временем, закончилась, и люди начали расходиться. Понимая, что вот-вот опоздает, Лаварден вызвал в памяти бледное лицо Понсе и мысленно велел себе: "Действуй! Не будут же они к тебе приставать прямо здесь, в конце концов!", и тронул за локоть одного из юношей:
- Простите, сударь... Вы говорите по-французски? Я ищу одного человека. Его... - Лаварден быстро вздохнул и облизал губы, чувствуя себя полным идиотом. - Его называют Чичино.

* - смертельные болезни, вымышленные доктором Бурджадини.

Отредактировано Ги де Лаварден (2019-06-15 01:47:14)

+3

3

Юноша вздрогнул всем телом, как человек, которого внезапно разбудили, и устремил на незнакомца испуганный, непонимающий взгляд. Узкая, почти девичья ладонь метнулась к бедру, ища эфес шпаги, однако мгновение спустя лицо юноши прояснилось, и в широко распахнутых карих глазах заискрился смех.

Он был хорошеньким, этот молодой господинчик. Нет – чересчур хорошеньким. Одень такого в юбку – поди, и не отличишь от дамы. Но на юноше был светлый, видно, праздничный кафтан, расшитый венецианским бисером и лентами, штаны в тон и тяжелый, подбитый беличьим мехом плащ, полу которого он кокетливо придерживал, словно боялся замарать его или потерять в толпе.

А потому приходилось признать, что этот розовощекий Ганимед все же принадлежал к сильной половине человечества. Даже несмотря на черные искусно завитые локоны, падавшие ниже плеч, и пушистые ресницы – любая дама, не раздумывая, отдала бы полжизни, чтобы иметь такие – и алый капризный рот, минуту назад кривившийся от страха, а теперь – от еле сдерживаемого смеха.

- Здесь много ciccini, сударь, – промолвил юноша на чистейшем французском, отпустив полу плаща и указывая на своих товарищей. Сверкнул золотым и алым массивный перстень, слишком грубый для его изящной руки: – Вон, какие лапочки! Выбирайте любого, какой нравится!

Кто-то хихикнул, тут же зажав рот ладонью, мальчишка лет тринадцати, мявший в руках потрепанную желтую шляпу, яростно зашептал что-то на ухо приятелю. Остальные же, очевидно, не поняли ни слова из сказанного, но с интересом уставились на Лавардена.

Отредактировано Rotondis (2019-06-15 21:48:24)

+3

4

Лаварден мгновенно подобрался и отступил на шаг назад. Рука, подражая руке незнакомца, потянулась к эфесу шпаги, но после секундного колебания вновь опустилась. Лаварден нахмурился и отодвинулся еще чуть-чуть дальше.
Веселье собеседника было столь же неожиданным, как и его страх. Смех и неприкрытое любопытство окружающих совершенно сбивало с толку, мешало думать, мешало помнить, зачем все это. Лаварден исподлобья смотрел то на одного, то на другого, и его ладонь снова переместилась к эфесу шпаги в явно защищающемся жесте. Решительная оборона испуганного ежика, которого сорванцы посадили в клетку с райскими птичками...

К счастью, Лаварден был уже не подростком из забытой Богом глуши, которого можно было надолго обескуражить нарядом, насмешкой и дурными склонностями. Он с трудом заставил себя успокоиться, выпрямился, убрал руки за спину и только тусклый румянец на скулах выдавал теперь его смущение.
- Сударь?.. Что значит - выбрать? - стоило спросить, как стало ясно, что это значит. - Мне не надо. Есть один Чичино, и он-то мне нужен. То есть, - Лаварден, злясь на себя, покусал губы, - не мне, а Педро Понсе. Кто-нибудь из вас, господа, знаком с Педро Понсе?

Отредактировано Ги де Лаварден (2019-06-15 15:14:23)

+3

5

Растерянность и явное смущение Лавардена немало позабавили прихожан. Вокруг молодых людей уже начали собираться зеваки, шепотом отпускавшие нелестные замечания по адресу французов, флорентийцев и иудеев вместе взятых.

Итальянская братия обменивалась многозначительными взглядами и покашливала, пряча улыбки за батистовыми платочками. Казалось, все они разом подхватили насморк. Несколько паломников, идущих к алтарю, удивленно обернулись, зашикали и закачали головами: ах, нынешняя молодежь, ничего-то святого у них нет!

Золотоволосый красавчик, которого портили, пожалуй, что сонные рыбьи глаза, шагнул к Лавардену и попытался взять его под руку:

- Право, сударь, здесь совершенно нечего стесняться, – с мягким акцентом проворковал он. – Все мы когда-то делали это в первый раз.

Мальчишка решил действовать наглее – он нахлобучил свою шляпу, видимо, позабыв, что находится в церкви, и громко прошипел, коверкая французские слова и отчаянно жестикулируя:

- Не ходить за меня, синьор. Ждать. За углом. После… как это… дьесят минут. Беру по-божески.

А юный брюнет, услышав имя Педро Понсе, снова изменился в лице:

- Ах, вот как! – он поджал губы и нахмурился, видно, желая выглядеть разгневанным, однако мина вышла, скорее, обиженная: – Передайте вашему другу… Нет! Ничего не передавайте. Я охотно бы встретился с ним в присутствии секундантов, будь он дворянином!

Отредактировано Rotondis (2019-06-16 06:52:16)

+3

6

В эту минуту твердая убежденность Лавардена, что к нему не будут приставать прямо в церкви, вдруг обернулась робкой надеждой. Он стоял выпрямившись, так, как будто проглотил свою шпагу, и только лицо его становилось все бледнее, а пятна румянца на щеках - все ярче. Он не шелохнулся даже, когда его взяли под локоть - только, вдохнув, забыл выдохнуть, забыл дышать. А на мальчишку посмотрел так, будто тот не предлагался за деньги, а сообщал, что явится ночью и отправит прямиком в ад.
Страх, овладевший душой бретонца в этот момент, заключался вовсе не в том, что содомиты могли накинуться на него скопом и потащить блудить. И даже не в том, что их могли арестовать, не разбирая, кто виновен, а кто нет. Нет, это был обыкновенный страх провинциала - мысль, что среди паломников может оказаться кто-то из Бреста. И в городе, где хорошие семьи знают друг друга поколениями, и правнуков судят по прадедам, будут говорить, что младший сынок маркиза - того! Из этих! Прямо в церкви со своими дружками!..
Лаварден привычно захотел убить Понсе - и только тогда осознал всю наивность своего испуга. Он, наконец, выдохнул, расслабил плечи и твердо убрал чужую ладонь со своей руки. И впервые позволил себе внимательно присмотреться к собеседнику.
Чичино был похож на свое описание - именно поэтому Лаварден подошел к нему. И все-таки удивительно было, что именно об этом холеном красавчике Педро - славный Педро, пьяный философ, возжегший диогенов фонарь на мадридских улицах, - отзывался, как о человеке редчайшей силы духа и добродетели.
- Да, Педро... - Лаварден быстро оглянулся по сторонам, шагнул вперед, так близко, что до лица долетало теплое дыхание собеседника, и, понизив голос, с мольбой прошептал: - Дело в том, что Понсе хочет попросить у Вас прощения, сударь. Лично. И кажется... кажется, сударь, он умирает.

Отредактировано Ги де Лаварден (2019-06-16 00:06:53)

+4

7

Молодой человек поморщился, словно у него разболелись сразу все зубы, и открыл уже рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но едва бретонец закончил, как выражение досады на лице юноши сменилось удивлением:
   
- Вы сказали, умирает?.. – переспросил он после минутного колебания. – Идемте! Здесь нам не дадут спокойно поговорить, – и кивнув Лавардену, стал пробираться к выходу, расталкивая зевак: – Тысяча извинений, синьора!.. Уступите-ка дорогу, милейший!.. Эй, малец, чего пялишься, как баран на новые ворота? Отойди!
 
Красавчик с золотистой гривой, видя, что остался на бобах, капризно надул губы:

- Сударь, дался вам этот обрезанный! Будто вокруг мало добрых христиан!

Брюнет вспыхнул, резко обернулся и чуть не пошел обратно, но, усмехнувшись, махнул рукой:

- Поговори мне еще, рыбоглазый!

***
Он ждал Лавардена на паперти, у башни, где, по слухам, лет сорок назад арестовали восьмерых или девятерых португальцев – членов странной секты, венчавшихся перед алтарем в базилике Сан-Джованни. Все было, как должно: священник, кольцо, свидетели, пение гимнов, «в болезни и в здравии… пока смерть не разлучит…» и все такое прочее. Вот только ни одной женщины среди них не было.

Моросивший с самого утра холодный колючий дождик прекратился, и сквозь редкие просветы в тучах то и дело выглядывало хмурое зимнее солнце. Зато ветер стал еще резче.
 
- Ваш друг оскорбил меня, – начал юноша без предисловий, едва Лаварден подошел к нему: – Хоть и говорят, что оскорбить может только равный. Все это чушь, сударь! – он плотнее запахнул плащ и надвинул шляпу на лоб: – Разве обидные слова станут менее обидными в устах… – юноша на миг замялся, – простолюдина?

Если честно, то на настоящего простолюдина Педро Понсе нисколько не походил. Он бы и не подумал, если бы тот сам не признался, что в ранней юности играл в театре.

Отредактировано Rotondis (2019-06-17 17:31:37)

+4

8

Пикировка Чичино и Рыбоглазого заставила Лавардена с беззвучным стоном закрыть лицо рукой. Для возможного шпиона из Бретани история падения маркизова сына только что стала еще красочнее - из этих, прямо на алтаре и, представьте, исключительно с обрезанными еврейскими мальчиками!
Народ нестройной толпой потянулся к выходу. В кои-то веки, в наводненном паломниками городе, никто не толкал, не жался к плечу. Жаркая молодая брюнетка, как раз во вкусе Лавардена, взглянула со смесью отвращения и любопытства, и вместе с дуэньей поспешила прочь, как от самого черта.
"Гадский Понсе, - подумал Лаварден. - Если после твоей смерти меня начнет мучить совесть, я вспомню все это, и сразу отпустит".
К тому времени, когда он снова увидел Чичино на ступенях у башни, ему было уже все равно, как на него смотрят и что думают. Исчезать было поздно, отпираться - бесполезно. Лаварден прислонился спиной к кирпичной кладке, плотно запахнувшись в плащ. Ветер налетал резкими ледяными порывами, дергал за полы, пытался стащить шляпу. Расслышав слова молодого щеголя, Лаварден с иронией приподнял бровь, собираясь сказать что-то банальное и традиционное, вроде "Сударь, если Вас облает шавка - Вы тоже оскорбитесь?" - но вдруг подумал, что сам никогда не мог видеть в Понсе простолюдина. Он чувствовал в нем иного - да, всегда, но низшего - никогда. Ирония исчезла с его лица, уступив место искренней печали.
- Не знаю, что Вам ответить, сударь, - честно сказал Лаварден. - Понсе, он... необычный человек. Я Вас понимаю. Второго дня я едва не отправил его на тот свет за одну его дурацкую шутку. И вот, - бретонец обвел сдержанным жестом церковь, паперть и разбредающуюся толпу, пеструю стайку содомитов и мальчишек с обманчиво-кроткими глазами, - и вот, наверное, пытаюсь загладить вину.

Он уже и сам не помнил, что это была за шутка, которая его так взбесила. Дон Диего, роскошествующий чистоплюй, только что закончил мыться, и корыто с мутной теплой водой еще стояло в комнате. Туда-то Лаварден и окунул Понсе с головой; поток острословия восхитительным образом превратился в паническое бульканье. Педро пытался сопротивляться, но что стоит в бою актер против солдата? И кто мог знать, что Понсе до истерики, до потери сознания боится утопления? Несколькими минутами позже, трясясь и задыхаясь в луже на полу, Педро кричал:
- Гиту! Сволочь!.. Ты за это заплатишь! Я тебя накажу! - и, кажется, плакал сквозь струйки грязной воды, стекающей с волос.

Сейчас, вспоминая это, Лаварден испытал острое, до боли, сожаление. Понсе был шутником, и только. От него - Лаварден знал это точно, - не следовало ждать ни удара, ни предательства, ни подлости. Не надо было с ним так, ей-Богу, не надо...
- Если можно спросить: из-за чего у Вас с ним вышла ссора? Педро отзывался о Вас с огромным уважением, непривычно было от него слышать... И кстати...
"Нормальное-то имя у Вас есть, сударь?". Бретонец вовремя прикусил язык и коротко поклонился:
- Шевалье де Лаварден, к Вашим услугам.

Отредактировано Ги де Лаварден (2019-06-17 00:29:30)

+2

9

- Необычный – это верно, – эхом отозвался юноша. Покусал пухлую нижнюю губу и поднял на бретонца затуманенный взгляд: – Что, простите? Ах, да! Франсуа де Ротонди, к вашим, – кивнул, потом качнул головой, точно сам с собой споря, и, наконец, решившись, попросил: – Отведите меня к Понсе, шевалье. Я думал, что больше не захочу его видеть, но вы говорите, он умирает… – Ротонди вздохнул. – Не будем медлить, я расскажу вам все по дороге.

Вопреки своему обещанию, юноша помалкивал, пока они, едва разминувшись с группой сестер-доминиканок, не нырнули в тесный переулок, соединявший Латинскую дорогу с Аппиевой. Казалось, Франсуа так и будет молчать, но он внезапно обратился к Лавардену:

- Ваш друг, и правда, необыкновенный человек, – юноша снова вздохнул, и одному Богу было известно, что он хотел сказать этой фразой. – Мы встретились пять дней тому назад. В башне. Я поднялся наверх, полюбоваться видом, говорят, оттуда весь город – как на ладони. А сам застыл у картины с повешенными. Она огромная, во всю стену. Заходишь – а на тебя мертвые рожи таращатся! Глазницы пустые, рты перекошены, языки до самого пупа висят. И убежать хочешь – и сил пошевелиться нет. Как в кошмарном сне.

Ротонди зябко повел плечами – не то от страха, не то от холода – и продолжил:

- Я не слышал, как он подошел. Спросил что-то, кажется: «Жаль ребят, да?» – улыбнулся, так, будто мы сто лет знакомы, и предложил проводить меня домой. Я не стал спорить: время было позднее, да и города я почти не знаю. А потом оказалось, что он тоже не знает, и мы битый час плутали.

Серебряным колокольчиком тренькнул веселый смех, впрочем, тут же оборвавшийся:

- Простите, я знаю, это неуместно сейчас, – юноша виновато потупился. – Педро просил меня подарить ему хотя бы еще одну встречу, и я не смог отказать. Ему вообще трудно отказывать, он... он славный. Но… поймите, – Ротонди запнулся, мучительно краснея, – у меня есть друг… в Париже… и я сразу сказал об этом Понсе, а он только смеялся. Не верил, что так может быть… чтобы на всю жизнь, как… как муж с женой… – промямлил он, стиснув руки в умоляющем жесте, и вдруг взорвался: – Ах, черт, зачем я вообще оправдываюсь! Я… Я отверг его ухаживания, да! – юноша гордо вскинул голову и едва не потерял шляпу.

На Аппиевой дороге шумный, многоголосый людской поток, богохульствующий и славословящий одновременно, вновь подхватил Ротонди и Лавардена, закружил их, грозя оторвать друг от друга, и вынес, наконец, к доминиканскому монастырю.

- Возможно... – сварливо проговорил Франсуа, отряхивая платье и поправляя перевязь, – возможно, мне не стоило давать ему надежду. Но какого дьявола ваш Педро решил, что может отчитывать меня, как последнего ragazzo?! Впрочем, – он снова понурился, – теперь это уже не так важно.

Отредактировано Rotondis (2019-06-18 05:13:09)

+3

10

Лаварден покосился на собеседника с едва заметной оторопью, но промолчал. Понсе никогда не говорил так открыто о своих противоестественных склонностях. Видно, Ротонди подумал, что друзья Педро - такие же содомиты, как он сам. В другое время это показалось бы возмутительным, но сейчас людские страсти меркли и отдалялись перед величием неумолимого рока.
- Как последнего... кого?.. А, неважно. Да, Понсе бывал премерзким типом. Точнее, он премерзкий тип и есть, он же еще не... того. Боже! - Лаварден закрыл лицо рукой. - Не верится, сударь. Разжижение внутренностей - и все, на следующий день человек отправляется ко Всевышнему. Никто из нас про такое даже не слышал...

Паломники, хлынувшие в Рим, чтобы поклониться новому Папе, наводнили все постоялые дворы и съемные квартиры. В доме, к которому Лаварден подвел своего спутника, сдавались все спальни; хозяева, уступив свою втридорога дону Диего и его свите, перебрались на чердак. Недовольны остались обе стороны.

В небольшой комнате была только одна кровать, которую занял Диего и которую теперь у него выклянчил Понсе - "чтобы подохнуть не на полу". Молодой вельможа сидел на тюфяке с важным и чуть-чуть растерянным видом королевского павлина, которого воодрузили на куриный насест. Впрочем, демонстрируя удивительную тактичность, он поздоровался с Чичино вежливо и сердечно, как будто с родичем больного - в отличие от скривившегося от омерзения бледного юноши, которого Лаварден представил, как Фернандеса, поэта.
Педро, тем временем, пребывал в беспамятстве, ворочал головой по подушке в горячем бреду. Но, услышав имя своего возлюбленного, он коротко застонал и робко протянул руку...

+2

11

Услыхав стон больного, Франсуа вздрогнул и нервно сглотнул – так, словно перед ним была не широкая кровать, занимавшая почти все место в небогато обставленной комнатушке, а разверстая могила, и истлевающий труп тянул к нему костлявые пальцы, желая утащить под землю.

Молодой человек протер глаза, отгоняя жуткое видение, горестно вздохнул и как-то боком-боком, по-крабьи приблизился к смертному ложу своего неприятеля.

- П-пе-едро? Педро, это я, Чичино. Ты меня слы-ышишь? – жалобно проблеял он, не узнавая собственного голоса. И бережно взял худую руку Понсе в свою, стараясь, однако, не наклоняться слишком низко, точно дыхание больного отравляло воздух.

Его papa умер от пурпурной лихорадки.* Доктор Манджони, навещавший отца, еще посмеивался: «В ваши годы заразиться детской болезнью! Стыдно, сударь мой, стыдно!»

Доктор был приятным во всех отношениях человеком. У него всегда была наготове какая-нибудь занимательная история, чтобы позабавить пациента и отвлечь его от тягостных раздумий. А в карманах никогда не переводились орехи, цукаты и прочие вкусности. Кругленький и румяный, словно свежеиспеченная булочка, он прямо-таки лучился спокойствием. И в ответ на расспросы встревоженных домашних только улыбался: «Детская болезнь! Кто бы мог подумать!» И сразу верилось, что детская болезнь – это сущие пустяки, что-то вроде насморка или, к примеру, желудочных колик. От этого не умирают.

На похоронах доктор тоже улыбался, правда, его улыбка была несколько растерянной: «Скончался от детской болезни. В его-то годы! Кто бы мог подумать!» С тех пор Франсуа не доверял смешливым, улыбчивым докторам и панически боялся подхватить какую-нибудь хворь.

А потому сейчас юношу, к стыду его, занимали не самые достойные мысли, а именно: не заразно ли это разжижение внутренностей. И если заразно, то как передается: по воздуху, вроде чумы или оспы? Или через прикосновения, как проказа? А, может, это последствие любовных утех? Тогда… тогда не так страшно, у них с Педро ничего не было. Хотя, кто его знает, как долго развивается эта болезнь? Может быть, годами? И не болен ли, в таком случае, он сам?

*

* Пурпурная лихорадка (febre purpura) - скарлатина. Впервые описана как отдельная болезнь в XVI в. итальянским, немецким и французским медиками. До появления антибиотиков нередко заканчивалась смертью больного или вызывала тяжелые осложнения. Поражает преимущественно детей в возрасте от двух до десяти лет. У взрослых встречается намного реже.

Отредактировано Rotondis (2019-06-25 23:15:09)

+1

12

Педро судорожно выдохнул и беззвучно пошевелил губами, повторяя прозвище - Чичино. На секунду показалось - сейчас он улыбнется, сейчас откроет глаза... Лицо Понсе посветлело, приобрело прежний лукавый отблеск. Однако в следующее мгновение он выгнулся дугой на постели, захрипел, задергался, вцепился мертвой хваткой в руку господина де Ротонди и потащил к себе. Чичино негромко взвизгнул и попытался вырваться, но не тут-то было.
- Господа, - чуть не плача, попросил он, - с ним, кажется, припадок! Помогите же!
Французского тут никто, кроме Лавардена, не знал, но смысл угадали все. Дон Диего выразительно потянулся к постели больного, будто стремясь на помощь, однако в этом страстном порыве и застыл. Заметно было, что он боится заразы не меньше, чем Ротонди - а еще больше боится хрипа, стонов и прочего юродства. Фернандес тоже дернулся помочь, и вполне даже искренне - но с гневом покосился на Чичино и остался сидеть на месте. На его лице было все равно, что написано: мол, этим так и надо.
Лаварден быстро оглядел всю компанию, закатил глаза, покачал головой и, подойдя к изголовью кровати, отнял руку больного от запястья его возлюбленного.
- Да, сударь, именно что припадок, - сказал он Ротонди по-французски. - Доктор предупредил. Сказал, если начнет трястись - давать ему хорошего вина. Оно, дескать, восстанавливает кровь и замедляет это... разжижение. Но только если действительно хорошее вино, конечно. Ну, мы сразу взяли бутылку лучшего.
С этими словами Лаварден огляделся в поисках пресловутой бутылки, нашел и уже взял ее за горлышко, но тут Фернандес, соскользнув с сундука, на котором сидел, подошел к кровати и с видимым сомнением присмотрелся к лицу больного.
- Постой-ка, Гиту. По-моему, от вина только хуже*, - сказал он. - Как только начали поить вином, у него участились припадки.
- И что делать, Нандито? - спросил дон Диего с видом ученого мэтра, интересующегося мнением коллеги.
Фернандес вздохнул.
- У моей кормилицы, - начал он с видимым смущением, - был один любопытный способ. Смешно сказать... Но... говорят, действовало.
- Ну?
Фернандес пожал плечами:
- Мочой, друзья. Мочой.
В этот момент Понсе так затрясся и закричал, так замотал головой, что не по себе сделалось даже хладнокровному доселе Лавардену. Дон Диего и вовсе вжался в стену.
- Ой, фу! - сказал он и быстро поправился: - Я имею в виду, что я тоже заметил, что да,  мы, похоже, сокращаем его срок этим вином! Вы поглядите, какой приступ! Такого с ним раньше не было.
- А если попробовать средство Нандито... - серьезно начал Лаварден, но вдруг прыснул со смеху, попытался принять скорбное выражение лица и загоготал в голос: - Ну, и кто будет дарителем эликсира?!
Фернандес тоже попытался сдержать смех, густо покраснел и поспешно ретировался обратно на сундук, бормоча себе под нос какие-то оправдания. Дон Диего не понял, над чем смеются, и осуждающе нахмурился.
- Простите, сеньор, - сказал он Ротонди на ломаном итальянском. - Этих людей я не знаю. Шутки со смертью. То, что помогает, надо сделать, Вы тоже?..

* - между собой Лаварден, Фернандес и дон Диего говорят на испанском.

Отредактировано Ги де Лаварден (2019-06-25 23:49:13)

+3

13

Г-н де Ротонди, казалось, и сам был близок к нервическому припадку: его смуглое лицо приобрело какой-то нездоровый, желтушный оттенок, на лбу выступила испарина, а губы беззвучно шевелились, словно в молитве.

- Тоже?.. – переспросил он слабым голосом и оперся рукой о столбик кровати, на котором кое-где еще сохранились следы позолоты – свидетельство былой роскоши: – Ах, да, конечно. Если это поможет бедняге Понсе…

Тут юноша умолк и с подозрением взглянул на дона Диего, смотревшего на него, как на мессию. Потом на Фернандеса, чьи щеки уже сравнились цветом со спелой вишней. Потом на Лавардена, трясущегося от хохота, словно припадочный.

- Господа, вы же не думаете, что я?.. – Чичино брезгливо сморщился, будто к его носу поднесли стакан с целебным эликсиром фернандесовой кормилицы: – Шевалье, скажите хоть вы, это же ни в какие во… – он бросил на Лавардена отчаянный взгляд и вдруг нашелся: – Это же попросту опасно, господа!

Бретонец ответил еще более громким хохотом, упал на табурет, согнулся пополам и простонал себе в колени:
- Очнется... и... и вмажет!

- Нет, правда! – юноша патетически всплеснул руками. – Он ведь захлебнется. Вы… вы едва не сгубили его этим вином! – в порыве чувств он схватил бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. Вино, в самом деле, оказалось превосходным.

Все тоже захотели попробовать этот яд. Да так, что когда бутылка прошла круг, на долю бедняги Понсе ничего не осталось.

- И точно, отрава… – Фернандес вздохнул, утирая платком взмокший лоб. – Даже голова закружилась.

- Слушайте, – Лаварден все еще смеялся, и в этом смехе уже явственно сквозила истерика. – Искупим вину? Еще кувшин отравы, на всех, а?..

- Мне за тебя стыдно, Гиту, – дон Диего с видимым сожалением поставил опустевшую бутылку на пол. – Но если нельзя поить его вином, то... ? – он вновь обратил на Чичино полный надежды взор. – Вы ведь знаете, что надо делать, да? Смотрите, бедному Педро совсем худо!

Будто в подтверждение этих слов, Понсе издал протяжный крик, вытянулся на постели и замер, стиснув кулаки, точно уже отдал Богу душу.

- Он испустил дух? – спросил Фернандес, с какой-то болезненной зачарованностью подавшись вперед.

Лаварден встал, склонился над кроватью и, нащупав на шее больного пульсирующую жилку, кивнул:
- Дышит.

Тогда Франсуа решился:
- Надо… надо хорошенько оттаскать его за волосы, господа.

Ответом ему были удивленные взгляды.

- Оттаскать за волосы? – пробормотал дон Диего, округлив глаза. – Это и вправду помогает?

- Помогает… То есть, мне помогло, – юноша зарделся, опустил ресницы и торопливо продолжил: – Со мной было нечто подобное. Давно, лет пять назад. Мой лекарь говорил, что всему виной спазм мозга. А если потаскать больного за волосы, то кровь прильет к голове, и припадок прекратится.

Отредактировано Rotondis (2019-06-27 12:00:37)

+3

14

Дон Диего смотрел на господина де Ротонди с видимым усилием мысли на лице - усилием, хоть и тщетным, но исполненным благородства. Фернандес хмурился с недоверием и легким презрением, подозревая в этом какие-то противные Богу содомские игры с умирающими любовниками. Лавардена уже ничем нельзя было удивить. Он смеялся и не мог остановиться, хоть палец ему покажи, и только под осуждающее хмыканье дона Диего убрался за дверь; слышно было, как он продолжает стонать, хрюкать и давиться смехом на лестнице.
Никто из друзей не заметил, как очнулся славный Педро. Он медленно приоткрыл глаза, обвел замутненным взором потолок и стены, и вдруг губы его тронула трогательно-удивленная, радостная улыбка:
- Чичино, ты?.. - он счастливо засмеялся. - Я, кажется, помер, и в раю вижу ангела...
Смех оборвался кашлем, и Понсе мучительно захрипел, корчась всем телом под грудой одеял. Дрожащую руку он протянул к руке Ротонди с такой надеждой, с какой человек, должно быть, не тянулся бы и к самому Спасителю.

- Очнулся! Господа, он очнулся, – Чичино присел на краешек кровати, у изголовья, и снова взял больного за руку, слегка погладив тыльную сторону ладони большим пальцем: – Ты звал меня, Педро, и я пришел. Как ты, piccolo stronzo*? – юноша грустно улыбнулся, думая, что таким, как они с Понсе, дорога в рай заказана. По крайней мере, так утверждал апостол Павел. И монахи из марсельской обители.

Педро ответил печальной улыбкой.
- Я, видишь, подвожу тебя, дружище, - прошептал он. - Не надо жалости, эй! Чтоб я не видел ее на твоем лице! Скоро мне будет лучше... Пускай святоши пугают адом - хуже, чем было в земной жизни, мне уже нигде не будет... Я ведь тебе рассказывал, я рассказывал...
Он взглянул пронзительно-тоскливо, не на Ротонди, а сквозь него, и снова тяжко закашлялся. Дон Диего и Фернандес завороженно затихли, и даже Лаварден, вернувшийся в комнату, вмиг посерьезнел и робко встал у изголовья.
- Ты только не грусти, Чичино, мой ангел, - продолжал Понсе, проникновенно глядя на Ротонди, - не грусти - ради меня... Счастлив будь - за нас двоих... Ты и сам не знаешь, какой ты прекрасный человек... Люди ценят красоту твоего лица, но мало кто видит красоту твоей души... Береги себя от похотливых стервятников, друг мой - как бы я хотел тебя оберегать...
- Нандито, запиши это! - взволнованно прошептал дон Диего, наклоняясь к молча плачущему Фернандесу. - Получится прекрасная пьеса, ты прославишься... Ну и... на юную сеньориту, конечно, замени, там, где это надо...
- Побойтесь Бога, он еще не отошел, - пробормотал Лаварден, пытаясь гордым шмыганием прогнать слезы.
- Эй, ты сам только что смеялся!.. - сквозь плач вскинулся Фернандес, но тут же получил тычок в бок от дона Диего.
Вся троица склонила головы в трагическом молчании.

* - маленький засранец (ит.)

Отредактировано Ги де Лаварден (2019-06-28 19:23:40)

+1

15

Франсуа безутешно всхлипывал, сжимая руку Понсе. Он уже успел забыть и про недавнюю ссору, и про свою обиду. Даже странно, как он мог злиться на такого прекрасного человека!

- Я постараюсь, – прошептал юноша, глотая слезы, – постараюсь не грустить…  Скажи, Педро, могу ли я… – он порывисто вздохнул и утер нос пальцами, как будто у него не было платка: – Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

Педро тяжело вздохнул, будто решаясь на неслыханное откровение, и сделал знак Ротонди наклониться поближе. Остальные, заметив это, поспешили разойтись по своим делам: Фернандес вернулся на свой сундук, Лаварден уселся на табурет за шатким столом и принялся смотреть в стену, заодно захватив с собой замешкавшегося дона Диего.

Платок у молодого человека, как оказалось, был. Из прозрачного батиста, обшитый легким кружевом-паутинкой. Такой и марать-то жалко! Юноша поспешно вынул его из рукава, прижал ко рту, словно пытаясь сдержать рыдания, и наклонился к самому лицу больного:
   
- Да, приятель? Говори, нас больше никто не слышит.

Педро с трудом подавил приступ кашля.

- Чеккино... Ты помнишь, я рассказывал тебе о своем отце... как я его ненавижу... Но моя мать... Только она смогла дать мне немного света и добра в этой жизни... Она рано умерла, Чеккино... я помню... мне кажется, я помню ее глаза, ее руки... Отец, когда бывал трезв, рассказывал... - Понсе вдруг скрючился и стонал, стонал, пока не прошел приступ боли, вызванной разжижением. - Он рассказывал, что она была... как ты, мой ангел... еврейкой... Чеккино, я умираю. Мне страшно. Я хочу быть к ней ближе, и может, в самый страшный миг ее светлый дух вернется ко мне. Ты... ты поможешь мне?

- Боже мой… Боже мой, – шептал Франсуа, гладя Педро по руке, по спутанным белокурым волосам. Он уронил платок на одеяло и не стал подбирать, то ли не думая больше о заразе, то ли устыдившись своего малодушного порыва: – Я буду читать по тебе кáдиш.*  Я… я читал по отцу, когда его не стало. И поминальную молитву тоже. Каждый год, в день твоей… – он осекся, захлебнувшись слезами.

*

* Молитва кадиш (дословно "Святой") читается в дни траура по умершему и в годовщину его смерти. Произносить кадиш обязан близкий родственник, но если такого нет, то это может сделать любой человек. Поминальная молитва "Эль мале рахамим" ("Бог, Исполненный милосердия") читается в годовщину смерти.

Отредактировано Rotondis (2019-07-03 22:08:18)

+1

16

Тишина, повисшая в комнате после этих слов, звенела напряженным вниманием. Дон Диего смотрел то на Понсе, то на Чеккино, вытянув вперед челюсть и двигая ею вправо-влево в крайнем удивлении, что придавало его гордому породистому лицу досадный оттенок слабоумия. Фернандес на несколько секунд застыл, как громом пораженный, а затем на цыпочках метнулся со своего сундука к двери, осторожно приоткрыл ее и выглянул наружу, чтобы убедиться, что никто не подслушивал. Лаварден, единственный из всех, совершенно честно старался не подслушивать, и теперь недоуменно озирался на товарищей, пытаясь понять, что произошло.
- Хм! Это, очевидно... хм? - дон Диего повернулся к Фернандесу с царственным жестом, препоручая поэту найти столь нужное слово.
- Бред умирающего, - быстро произнес бледный Фернандес. - Припадок.
- Да, - молодой вельможа солидно покивал, постепенно возвращаясь в прежнее величественно-спокойное состояние. - Именно. Видимо, придется - как Вы сказали? - таскать его за волосы. Это поможет больше, чем... хм?
- Чем ересь, - подсказал Фернандес, кусая дрожащие губы. - Опасная ересь, которая может привести душу в ад, а живое и смертное тело - на суд святой инквизиции.
Понсе же, не отрываясь, смотрел на Ротонди исполненным тоски взглядом, и по его лицу текла вниз, теряясь в спутанных волосах, одинокая слеза.
- При жизни, Чичино... - одними губами проговорил он. - Пока я еще здесь... Коснуться Писания...

+2

17

При слове «инквизиция» Франсуа побледнел и испуганно завертел головой по сторонам, точно ожидая, что в дом с минуты на минуту ворвутся шпионы и поволокут их вместе с умирающим Понсе в тюрьму. Но на лестнице было тихо и пусто. Никто не колотил в дверь, требуя немедленно отворить, никто не подглядывал в замочную скважину, вынюхивая чужие секреты. А за окном шумел разбуженный город: перекликались соседки, делясь последними новостями, кто-то ругал кого-то безмозглой скотиной, кто-то наигрывал на дудочке веселую неаполитанскую мелодию, и где-то за углом надрывно и обреченно орал осел. Рим был погружен в свои заботы, и ему дела не было до Чеккино Ротонди.

- Herzele,* – шепнул юноша, целуя больного в мокрую щеку, – это не так просто. Пойми… – начал он и не смог продолжить: такой у Понсе был несчастный вид. – Я что-нибудь обязательно придумаю.

Франсуа отвернулся, закусив губу. И некоторое время сидел, молча, барабаня пальцами по столбику кровати. Вероятно, так ему лучше думалось.

- Вот что, – сказал он по размышлении, – здесь недалеко еврейское гетто. А в гетто – синагога. Я там не бывал, но дорогу, думаю, найду. Там, – Чеккино опять понизил голос до невнятного шепота, – там есть то, что тебе нужно, herzele. Но, – он удрученно покачал головой, глядя на скорчившуюся под грудой одеял фигуру, – ты ведь не дойдешь. Я мог бы позвать ребе… наверное, – неуверенно предложил юноша и оглянулся на шевалье де Лавардена, ища поддержки.

*

* Herzele - тайч, "сердце мое".

Отредактировано Rotondis (2019-07-03 14:30:56)

+2

18

Лаварден в сильнейшем замешательстве глядел на Понсе, скрестив на груди руки и по глупой детской привычке покусывая губу. Ханжеское воспитание, полученное дома, подсказывало, что сейчас пред ним совершается нечто вопиющее и требующее... Бог весть, чего, однако, требующее. Здравый смысл утверждал, что Педро всю жизнь был из ряда вон плохим христианином и, с его-то бунтарской, больной дуростью, едва ли стал бы хорошим иудеем. Таким образом, с отречением Понсе святая Церковь ничего не теряла, а евреи - ничего не выигрывали. И серчать истовому католику не было, вроде бы, никакой причины... Но вдруг такое попустительство ереси - тоже грех?!
Чувствовать себя обязанным ужаснуться и разгневаться и не испытывать при этом никакого настоящего гнева и ужаса - это было тяжело. Лаварден поймал взгляд Чеккино, тяжело вздохнул и развел руками, будто умоляя собеседника без слов понять все, что было у него сейчас на душе:
- Это плохая идея, сеньор! От здешних квартирных хозяев можно ждать любой гадости - только дай повод.
- Не надо звать раввина, - подтвердил дон Диего. - И никуда не надо идти. Педро все равно, он скоро умрет. А Вам, дай то Бог, еще долго жить. К чему Вам неприятности?
Редко, очень редко, но случалось и такое - дон Диего говорил удивительно разумные вещи, настолько правдивые и ясные, что их не решился бы сказать никто другой. К этому невозможно было привыкнуть, и сейчас Лаварден и Фернандес смотрели на него ошеломленно и уважительно. Сам же молодой вельможа не понял, чем вызвал столь пристальное внимание, и добавил - уже немного неуверенно:
- Давайте лучше на минутку забудем о бедном Педро, выпьем вина и заморим червячка. Нам всем нужны силы, чтоб пережить это горе.

+2

19

Г-н де Ротонди вскочил с кровати и тоже уставился на дона Диего, хлопая ресницами и смешно приоткрыв рот, что придавало ему смутное сходство с младенцем, который выронил рожок и вот-вот расплачется. Молодой человек, однако, не расплакался.

- Скажите, господа, – промолвил он, едва оправившись от удивления, – скажите мне, что я ослышался. Вы можете думать о еде, когда ваш друг лежит при смерти? Вы говорите, ему все равно?

Ответом господину де Ротонди было неловкое молчание. Наконец, Понсе тяжко вздохнул.

- Дон Диего прав, - промолвил он. - Мой конец близок. Я не хочу, чтобы кто-то подвергся преследованию из-за меня. Я пойду один.

С этими словами он попытался встать с кровати и упал на пол. Лаварден живописно выругался и попытался взять Педро под руки, чтоб вернуть в постель.

- Нет! - надрывно вскричал Понсе, жестом отстраняя от себя друзей. - Назад! Бесстрашие - глупость... Я пойду один... Я смогу...

- Куда ты пойдешь? Ну, куда? – Франсуа бросился к испанцу. – Ты же свалишься в какую-нибудь канаву! Или попадешь под лошадь, и я не прощу себе этого до конца жизни. Нет, herzele, - юноша решительно покачал головой. – Мы пойдем вместе. И даже не спорь, – он протянул руку и приложил палец к губам больного, пресекая робкую попытку возразить. – Мне ничего не угрожает, в отличие от твоих друзей. Если кто спросит, я назовусь своим еврейским именем. Помнишь, я говорил тебе? При рождении меня нарекли Ицхок-Йосеф, мне даже лгать не придется.

Ицхок-Йосеф. Как же он ненавидел это имя в детстве! Оно казалось ему позорным клеймом. Каиновой печатью. Когда отец, забывшись, окликал его: «Ичеле», – он притворялся глухим. Боялся, друзья засмеют. Глупец! Он дорого бы дал сейчас, чтобы снова услышать это «Ичеле». Чтобы просто обнять отца.

- Я знаю, – тихо сказал Франсуа, обращаясь к закопченному потолку, – вы бы меня поддержали, papa, – и хотел подставить Понсе плечо: – Ну-ка, ну-ка… обопрись на меня, вот так… хорошо… – но испанец повис на нем всей своей тяжестью, и Ротонди, не устояв на ногах, плюхнулся рядом.

Отредактировано Rotondis (2019-07-12 13:17:59)

+2

20

Мучительное удушье, адский жар раскаленной добела трагедии разрывали сердца, и раны, которые, как меткий стилет, оставила на дворянском самолюбии фраза "Бесстрашие - глупость", болели под солью слез - незримых слез души. На лице Фернандеса выступила испарина.
- Вот ведь пидорасы!.. - одними губами пробормотал он, ища платок и не находя его.
Дон Диего вопросительно взглянул на Лавардена. Тот поджал губы, закатил глаза и повел плечами. Дон Диего покачал в воздухе ладонью и указал взглядом на Понсе. Лаварден помотал головой и выразительно посмотрел куда-то наверх. Дон Диего презрительно скривился, отмахнулся и снова указал на Понсе. Лаварден тяжело вздохнул и бросил последний, вопрошающий взгляд на товарища. Тот уверенно кивнул.
- Хорошо, - произнес Лаварден, подходя к Педро и Чичино. - Идемте. Только быстро. Господин де Ротонди, Вы справа, я слева. Поднимаем его.
Дон Диего за его спиной выпучил глаза и беззвучно потряс руками. Но Лаварден не подумал оглянуться, будучи уверенным, что понял своего патрона совершенно правильно.

Отредактировано Ги де Лаварден (2019-07-11 22:54:13)

+1


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Предыстория » Бремя Писания. Февраль 1621 года, Рим