Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



«Не сотвори кумира…» – А металл? 11 марта 1629 года: Двое наемных убийц сговариваются об общем деле.
Дурная компания для доброго дела. Лето 1628 года.: Г-н де Лаварден и г-н де Ронэ отправляются в Испанию.
Едем! Куда? 9 марта 1629 года: Месье в обществе гг. де Ронэ и Портоса похищает принцессу и г-жу де Вейро.
Guárdate del agua mansa. 10 марта 1629 года: Г-н де Ронэ безуспешно заботится о г-же де Бутвиль..

Бутвилей целая семья… 12 марта 1629 года: Г-н де Лианкур знакомится с г-жой де Бутвиль.
Белый рыцарь делает ход. 15 февраля 1629 года: Г-н де Валеран наблюдает за попытками Марии Медичи разговорить г-на де Корнильона.
О тех, кто приходит из моря. Июнь 1624. Северное море: Капитан Рохас и лейтенант де Варгас сталкиваются с мятежом.
Высоки ли ставки? 11 февраля 1629 года.: Г-жа де Шеврез играет в новую игру, где г-н де Валеран - то ли ставка, то ли пешка.

Пасторальный роман: прелестная прогулка. Май 1628 года: Принцесса де Гонзага отправляется с Месье на лодочную прогулку.
Любить до гроба? Это я устрою... 12 декабря 1628 года: Г-н де Тран просит сеньора Варгаса о помощи в любви.
Кузница кузенов. 3 февраля 1629 года: М-ль д’Арбиньи знакомится с двумя настоящими кузенами, одним названным и одним примазавшимся.
Нет отбоя от мужчин. 16 февраля 1629 года.: М-ль и г-н д'Арбиньи подвергаются нападению.

Игра в дамки. 9 марта 1629 года.: Г-жа де Бутвиль предлагает свои услуги г-ну Шере.
Кружева и тайны. 4 февраля 1629 года: Жанна де Шатель и «Жан-Анри д’Арбиньи» отправляются за покупками.
Какими намерениями вымощена дорога в рай? Май 1629 г., Париж: Г-н де Лаварден и г-жа де Вейро узнают от кюре цену милосердия и плату за великодушие.
"Свинец иль золото получишь? - Пробуй!" Северное море, июнь 1624 г.: Рохас и Варгас знакомятся еще ближе.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календари эпохи (праздники, дни недели и фазы луны): на 1628 год и на 1629 год

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » От переводчика » О времена! О нравы!


О времена! О нравы!

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Информация в этой теме, выложенная от ника Перо, была собрана игроками первых двух сезонов игры на форуме http://francexvii.borda.ru/.
Изначальное авторство постов можно посмотреть Здесь

О правилах светского общения и этикета эпохи.

Отредактировано Перо (2015-11-14 02:01:41)

0

2

Сегодня взялся за описание сцены знакомства своего героя с юной сеньоритой и ещё раз посмеялся над тем, сколько условностей было в 17-ом веке в общении, тем более в общении кавалеров с дамами. Всё имело скрытый смысл, начиная с того, как делались реверансы, и заканчивая такими пикантными деталями, как посыл воздушного поцелуя.

К примеру, изящный фигурный реверанс включал в себя такое движение... легкое прикасание перчаткой к своим губам и посыл воздушного поцелуя партнеру. Если в 17-ом веке, это было лишь нормой этикета, то в «далёком» 16-ом это делалось с утилитарной целью - продемонстрировать, что перчатки не отравлены, и к ним можно прикасаться. (Вспомните мать Генриха IV-го Жанну Д'Альбре или герцога Алансонского) Замечательное было времечко   .

Можно упомянуть ещё об одном популярном реверансе, который делали кавалеры. Суть: опускание на колено с одновременным разворотом спокойно опущенных рук ладонями к партнёрше. Романтично настроенные мадемуазель могли рассматривать это движение как "я ничего от вас не скрываю" или там "я весь открыт для вас", в то время как реалистично настроенные мадам предпочитали бросить быстрый взгляд на запястье – а нет ли там кинжала?

В общем, как говорят, всё воспринимается в меру своего воспитания...

Были распространены две манеры, как подавать руку даме: первый, это когда мужская рука снизу, а дама кладет свою сверху; и второй, когда мужская рука сверху ладонью вниз, кавалер крепко держит даму. Вторая, очевидно, призвана лишний раз намекнуть кто в доме хозяин. В то же время кавалеры, использовавшие часто первый вариант, могли быть рассматриваемы с двух точек зрения:

«Ах, какой он галантный, какой он учтивый!» или же

«Ага, он так уверен в своем превосходстве, что дает понять, что может потешить даму какими-то там мечтами - хозяин в доме все равно он».

0

3

Немного об эпохе  барокко в целом

17 век- век триумфального шествия барокко.
Барокко (итал. barocco — «странный», «причудливый»; порт. perola barroca — «жемчужина неправильной формы»; существуют и другие предположения о происхождении этого слова) — характеристика европейской культуры XVII—XVIII веков, центром которой была Франция. Стиль барокко появился в XVI—XVII веках в итальянских городах: Риме, Мантуе, Венеции, Флоренции. Именно эпоху барокко принято считать началом триумфального шествия «западной цивилизации».
Барочный человек отвергает естественность, которая отождествляется с дикостью, бесцеремонностью, самодурством, зверством и невежеством — всем тем, что в эпоху романтизма станет добродетелью. Женщина барокко дорожит бледностью кожи, на ней неестественная, вычурная причёска, корсет и искусственно расширенная юбка на каркасе из китового уса. Она на каблуках.
А идеалом мужчины в эпоху барокко становится джентльмен — от англ. gentle: «мягкий», «нежный», «спокойный». Изначально он предпочитал брить усы и бороду, душиться духами и носить напудренные парики. К чему сила, если теперь убивают, нажимая на спусковой крючок мушкета. В эпоху барокко естественность — это синоним зверства, дикости, вульгарности и сумасбродства. Для философа Гоббса естественное состояние (англ. state of nature), которое характеризуется анархией и войны всех против всех.

Барокко характеризует идея облагораживания естества на началах разума. Нужду не терпеть, но «благообразно в приятных и учтивых словах предлагать» (Юности честное зерцало, 1717). Согласно философу Спинозе, влечения уже составляют не содержание греха, но «саму сущность человека». Поэтому аппетит оформляется в изысканном столовом этикете (именно в эпоху барокко появляются вилки и салфетки); интерес к противоположному полу — в учтивом флирте, ссоры — в утончённой дуэли.
Для барокко характерна идея спящего Бога — деизм. Бог мыслится не как Спаситель, но как Великий Архитектор, который создал мир подобно тому, как часовщик создаёт механизм. Отсюда такая характеристика барочного мировоззрения как механицизм. Закон сохранения энергии, абсолютность пространства и времени гарантированы словом Бога. Однако, сотворив мир, Бог почил от своих трудов и никак не вмешивается в дела Вселенной. Такому Богу бесполезно молиться — у Него можно только учиться. Поэтому подлинными хранителями Просвещения являются не пророки и священники, а учёные-естествоиспытатели. Исаак Ньютон открывает закон всемирного тяготения и пишет фундаментальный труд «Математические начала натуральной философии» (1689), а Карл Линней систематизирует биологию в «Системе природы» (1735). Повсюду в европейских столицах учреждаются Академии Наук и научные общества.
Многообразие восприятия повышает уровень сознания — примерно так говорит философ Лейбниц. Галилей впервые направляет телескоп к звёздам и доказывает вращение Земли вокруг Солнца (1611), а Левенгук под микроскопом обнаруживает крошечных живых организмов (1675). Огромные парусники бороздят просторы мирового океана, стирая белые пятна на географических картах мира. Литературными символами эпохи становится путешественники и искатели приключений: капитан Гулливер и барон Мюнхгаузен.

Эпоха барокко порождает огромное количество развлечений ради развлечений: вместо паломничеств — променад (прогулки в парке); вместо рыцарских турниров — «карусели» (прогулки на лошадях) и карточные игры; вместо мистерий — театр и бал-маскарады. Можно добавить ещё появление качелей и «огненных потех» (фейерверков). В интерьерах место икон заняли портреты и пейзажи, а музыка из духовной превратилась в приятную игру звука.
Эпоха барокко отвергает традиции и авторитеты как суеверия и предрассудки. Истинно все то, что «ясно и отчётливо» мыслится или имеет математическое выражение, заявляет философ Декарт. Поэтому барокко — это ещё век Разума и Просвещения. Не случайно слово «барокко» иногда возводят к обозначению одного из видов умозаключений в средневековой логике — к baroco. В Версале появляется первый европейский парк, где идея леса выражена предельно математически: липовые аллеи и каналы словно вычерчены по линейке, а деревья подстрижены на манер стереометрических фигур. Впервые одетые в униформу армии эпохи барокко большое внимание уделяют «муштре» — геометрической правильности построений на плацу.

0

4

Король в представлении большинства испанцев – не просто человек, а символ. Символ страны, католической веры и власти. Недаром устойчивое именование королей: Rey Nuestro Seňor и Reina Nuestra Seňora (дословно переводится как «король, наш владыка» и «королева, наша владычица») аналогично именованию Бога (Dios Nuestro Seňor) и Девы Марии (Nuestra Seňora).

Более того, при дворе многие верили (или делали вид, что верят), будто именно от короля, от его поведения, набожности и проч. зависит вся жизнь страны, будь то успех сражения во Фландрии или прибытие Золотого Флота в Кадис. Жизнь королевской семьи была расписана буквально по минутам, а малейшее изменение установленных правил должны утвердить не только церемониймейстеры, но и представители церкви.

Каждое появление королевской четы на публике, будь то даже простой выход в церковь, оформлялось как небольшой, но пышный спектакль с заранее установленным сценарием.

В присутствии короля все мужчины, за исключением испанских грандов, снимали шляпы.

Повышать голос или затевать ссору в присутствии короля или королевы – верх неприличия, граничащий с кощунством и оскорблением величества.

При разговоре с королем или инфантом любой испанец, кто не является испанским грандом, встает на одно колено, пока его величество не разрешит подняться.

Король практически никогда не смотрит на собеседника: считается, что его взгляд устремлен в высшие сферы, недоступные простым смертным.

При разговоре с королевой или инфантой (кстати, на всякий случай – Анна Австрийская тоже инфанта Габсбургского дома) любой испанец, включая испанских грандов, встает на одно колено и стоит так на протяжении всего разговора (полчаса – значит, полчаса, час – значит, час).

Находиться в шляпе в присутствии королевы могли только официальные ухажеры фрейлин ее величества, находящиеся рядом со своими дамами (считалось, что они настолько поглощены предметом своей любви, что не замечают этого несоответствия этикету)

Любую вещь, будь то полотенце, бокал вина или драгоценное сокровище из Индий, королю или королеве следует вручать, став на одно колено.
(Замечу в скобках, для испанца это было вполне нормально. В конце концов, встает же он на колени перед распятием, а король – это, конечно, не бог, но уже и не вполне человек).

Впрочем, их величествам тоже приходилось нелегко. Кроме соблюдения протокола, они должны были сохранять на публике совершенно непроницаемое выражение лица, что бы ни случилось (включая пожар, потоп, взятие Бреды или переход Папы в мусульманство). И если иностранная принцесса, ставшая волей судеб королевой Испании, могла рассмеяться, скажем, над кривляниями шута, то про Его Величество Филиппа Четвертого, например, известно, что он за 40 лет правления изменился в лице считанное количество раз.

Гранд - третья ступень в иерархии испанской знати, после короля и инфанта.
Потомки самых древних и могущественных испанских родов.

Титул испанского гранда передается от отца к старшему сыну. К испанскому гранду и его наследнику следует обращаться "ваше сиятельство", к младшим сыновьям - "ваша светлость".

Кроме привилегий сидеть в присутствии короля и носить шляпу в присутствии короля, гранды пользовались преимуществами, к примеру, при распределении владений или важных должностей.

Испанских грандов было сравнительно немного, не больше 1/5 всего дворянства.

Стать грандом простому дворянину было возможно, но крайне сложно. Так, например, титул гранда был пожалован Колумбу и его потомкам (герцоги Верагуа).

В то же время сама процедура производства в гранды достаточно проста: королю достаточно приказать дворянину надеть шляпу в своем присутствии.

отсюда

Отредактировано Перо (2015-11-13 20:52:10)

0

5

Позвольте дополнить ваши замечания некоторыми бытовыми подробностями. Во-первых, культура барокко проявлялась в разных странах по-разному, поскольку в этот период уже складывались различия национальных менталитетов.  Во-вторых, период барокко длился  достаточно долго, и в разные его отрезки ситуация в обществе менялась. В-третьих, лишь очень немногие философы, образованные люди и т.п. строили свои отношения с действительностью на основе продуманных, осознанных принципов. (Собственно, такая ситуация имеется во все времена, кроме разве что средневековья, когда принципы были просты и доступны всем.) Большинство людей, как и в наши дни, за множеством забот и хлопот просто не задумывались, куда их тащит поток времени.
       Французы, усвоив достижения итальянского Возрождения, выстроив себе дворцы в итальянском вкусе и заведя регулярные парки со скульптурами мифологических героев, остались французами - людьми энергичными, воинственными, очень жесткими и зачастую весьма грубыми в обращении. Да-да, изящно одетые кавалеры  могли делать реверансы перед дамами, но между собой... Дамам лучше было не слушать, что и как они говорили.  При этом костюм французов именно той эпохи, которую охватывает игра, был, если не считать всяких украшений - бантов, шнуров, кружевных воротников и манжет - как раз очень прост и удобен, это первый прототип нынешних мужских костюмов. [Кстати, это ивдно и на картинке, которая украшает форум.] Потому что мужчины в большинстве своем воевали, почти постоянно, или ездили по поручениям короля, либо по своим личным делам, проводили многие дни в дороге, и неудобная, сложная и нарядная одежда им не годилась для этого. Принц Конде, например, бывало, спал прямо на голой земле,  а потом, отправляясь докладывать королю о победах, разряжался в пух и прах, и на портретах его изображают в роскошных парадных доспехах с кружевными манжетами, а не в том простом кожаном колете,  который он носил в походах. А мы-то видим только портреты...  Парики в 1625-1635 гг. носили только те мужчины, у которых волосы были плохи, редки, или вовсе образовалась лысина. Остальные хвалились пышными, порой завитыми, но собственными гривами. Тому свидетельство - многие десятки портретов, причем не парадных.  Женская прическа тоже была достаточно проста - коса, уложенная на затылке, челка и локоны на висках.  Жесткие каркасы под юбками уже - и еще - не носили, только нижние юбки, причем без валиков для расширения (Это - мода 1610-1615 гг.)
       А что касается нравов... Париж был неимоверно грязен. Постоянно, в любую погоду. Потому что городские стены еще не были снесены, а население умножилось многократно,  и город задыхался без малейших признаков канализации. Король Людовик XIII при всей своей скупости выделял регулярно деньги на очистку улиц - бесполезно.
Поэтому мужчины выходили на улицу исключительно в сапогах, а если шли в гости = за ними слуга нес мешочек с парадными башмаками.  Женщины из "приличного" общества передвигались в носилках.  ступить на мостовую значило запачкать подол платья, а стирка была делом непростым и не дешевым.
       В Лувре были длинные коридоры, множество комнат и залов, однако очень мало, извините, отхожих мест.  Поэтому те придворные, которые не успевали добежать до ближайшего горшка... о, извините,  уточнять не буду.  Имея во дворце такую атмосферу, недаром король и все его служащие были готовы как можно чаще выезжать в окружающие Париж королевские загородные поместья. А королевы, собираясь рожать, загодя удалялись, как мы сейчас  сказали бы, в деревню. 
       В общем, рассказывать можно много,  и бытовые детали, никоим образом не зачеркивая философских идей эпохи, мирно с ними уживались.
       Что касается Бога, то как раз в описываемое время многие люди, особенно военные, постоянно рисковавшие жизнью, воспринимали без всяких изысков Высшее существо как спасителя - в земном смысле этого слова: "Я намучаюсь в этом мире, буду терпеть множество бед, совершу множество прегрешений, зато потом один миг - и добрый Господь выслушает меня, простит и даст отдохнуть."   
      Все, что я здесь пишу, основано на реальных документах эпохи, и это достаточно далеко от философских обобщений...

0

6

Выдержка из книги "ЖИЗНЬ ГОСПОЖИ ДЕ МОНМОРАНСИ" Амедея Рене, Париж,  1858

{Если повезет, эта книга будет опубликована полностью... когда-нибудь...}
(...)
     Одержав победу над Субизом, адмирал Франции принял меры по защите побережья и безопасности двух захваченных им островов, а затем направился ко двору. Длительное напряжение, усталость и нездоровый климат сказались наконец; уже некоторое время он боролся с упорной лихорадкой, и вынужден был признать, что ему требуется отдых. Двор он застал в Сен-Жермене, но там Анри, чье имя гремело по всей стране, приняли холодно и порекомендовали возвратиться на море. Однако большой успех, достигнутый им, в равной степени порадовал и удивил Людовика XIII. Все католические государи как один поздравили победителя; сам понтифик обратился к «своему возлюбленному сыну», герцогу Монморанси, с апостолическим посланием, выражавшим восторг от его триумфа*: «Волны Океана вознесли высоко вашу славу... Вы заставили твердыню моря испытать ужас и смятение... Воды Ларошели -  свидетели отваги, с какой сражался Монморанси... Да услышите вы, о мой дорогой и возлюбленный сын, рукоплескания всего христианского мира, и да восхвалит вас бессмертная история! Продолжайте же ваши труды и поддерживайте вашего государя в намерении продолжать ту войну, которая столь свята, дабы не поддался он на советы тех, для кого их безумное тщеславие превыше блага государства и нужд Церкви...»
         Кардинал-министр, возможно, был одним из тех, на кого указывал святейший отец своим перстом. Политика Ришелье, и в самом деле, далеко не всегда совпадала с желаниями Рима; он уже приступил к переговорам с протестантами если не о мире, то о перемирии. Он руководствовался, без сомнения, глубокими соображениями, но не мог допустить, чтобы вся слава покорения Ларошели досталась одному лишь победителю Субиза (...)
    Напрасно Монморанси, видя, что его замыслы встретили сопротивление, посылал ко двору своего интенданта, чтобы объяснить свою позицию. Надеясь, что сам он справится с задачей лучше, герцог пустился в путь сам и на почтовых добрался до Сен-Жермена. Он попытался доказать королю, что Ларошель, прочно блокированная флотом, лишившаяся обоих островов, откуда в город поступало продовольствие, уже не в состоянии долго сопротивляться; он предложил разработанный его инженерами план, как засыпать проход в Новый порт, подчеркнул, что разведка уже произведена, уверил, что Субиз, укрывшийся с остатками своего разбитого флота в английских портах, не осмелится вновь появиться на театре своего поражения. (...) Он предлагал взять на себя расходы на столь сложное предприятие, если ему поручат командовать армией, сделав ставкой в этом деле свое достояние и свою честь. Монморанси не удалось переубедить монарха. Сам Ришелье приводит в своих «Мемуарах» слудующие причины этой неудачи: он склонился в сторону мира потому-де, что «герцог Монморанси со своей обычной непоследовательностью то обещал совершить чудеса, то выказывал явный недостаток усердия.» Это объяснение Ришелье, искреннее или притворное, плохо согласуется с фактами и противоречит всему, что мы знаем о характере человека, которого можно было бы упрекнуть скорее в избытке усердия, нежели в недостатке.
     Монморанси, если уж на то пошло, имел некоторое право обещать чудеса после того, что уже было им совершено. Его слава (а ведь он не искал ничего, кроме славы)  слишком зависела от задуманного предприятия, чтобы предположить, что он отнесется к его осуществлению спустя рукава; таким образом, правдоподобие здесь явно не на стороне Ришелье. Адмиралу Франции предложили вернуться к своему флоту, не затем, чтобы сражаться, но чтобы заключить перемирие с ларошельцами и принять их делегацию, готовую подписать мир. Он вернулся, бросил якорь близ Ларошели и велел своим судам выстроиться полумесяцем, концы которого упирались в порт. Делегация поднялась на борт его корабля, и договор был подписан 5 февраля 1626 г.   Следующие дни были посвящены празднованию: адмирал дал на своем корабле большой обед, во время которого палили пушки с обоих бортов. Он обращался с маршалом Темином и с отважным Туара «со всеми церемониями, говорит очевидец, и всей возможной пышностью, как принято среди моряков»; к концу пиршества поднялся сильный ветер, но радушный хозяин не отказался спуститься с одним спутником в шлюпку, чтобы проводить на берег своих сотрапезников, рискуя ежеминутно уйти под воду: эту опасность он презрел.
        Монморанси с сожалением простился с тем голландским адмиралом, которого он привел к победе почти против его воли; правда, этот подвиг дорого обошелся моряку, поскольку, как только в Амстердам дошло известие о нем, народ возмутился и разграбил дом «святотатца»-адмирала, позволившего себе победить  ларошельцев. Они требовали его отзыва громкими криками, и генеральные штаты направили ему приказ вернуться вместе с флотом; но, окончательно околдованный благодеяниями своего собрата по оружию, а может, и надеясь на новые сражения, голландец остался.  (...)
   Так вышло, что герцог Монморанси не получил ничего, кроме славы, в награду за все свои труды; ему отказали в осуществлении его видов на остров Ре, завоевание которого стало основой его успеха; это поручение было передано Туара, молодому офицеру, креатуре Ришелье, который до того отличался скорее как придворный, чем как военный. Но Ришелье приготовил нашему герою еще одну неожиданность: он уговорил герцога, обласкав его и пообещав многое, отказаться от должности адмирала, которую тот исполнял с таким блеском, поманив его в перспективе мечом коннетабля – наследственным отличием его дома. (...)
     В «Истории Франции при Людовике XIII» г-на Базена мы читаем, что Ришелье выкупил должность адмирала Франции, «выплатив огромную сумму».  Это утверждение неверно. На самом деле было оговорено, что герцогу Монморанси будет выдано девятьсот тысяч ливров для погашения долгов, накопившихся во время войны; но это обещание не было выполнено, и вместо денег ему предоставили некую ренту из доходов города Парижа. 
      Возвращаясь в свое губернаторство, герцог встречал по пути народ, восхищенный его подвигами; как бы ради компенсации холодности властей, ему устраивали трумфальные встречи. Народ меньше понимал политику государственного мужа, чем  героические поступки, и в насмешку именовал Ришелье кардиналом Ларошельским.
(...)

0

7

«ЭТО БЫЛА ВОЙНА В КРУЖЕВАХ»…

1. Когда нам требуется что-то измерить, мы пользуемся соответствующими инструментами или приборами. Но приборы изготовляют такие же люди, как мы, и потому они могут оказаться неточными. Отсюда в науке и технике возникает понятие «ошибки измерения». Величина ошибки примерно известна, и ее можно учесть, когда подчитываются результаты.
А история тоже ведь наука! Однако она изучает то, чего давно уже нет, чего не существует. Чем же это несуществующее измерить?
Инструменты истории – воспоминания, документы, летописи. Но все эти свидетельства записывались такими же людьми, как мы. И погрешность измерения здесь всегда разная, от случайной ошибки в датах до намеренного искажения фактов.
2. Следователи, собирающие свидетельские показания о событии, только что происшедшем, хорошо знают, как трудно из них выделить истину. Находясь в одном и том же месте, видя глазами одно и то же, каждый воспринимает увиденное по-разному, исходя из остроты своего зрения, скорости реакции, уровня понимания, впечатлительности и отношения к происходящему. Если о каком-то событии вспоминает кавалерийский офицер, он обязательно укажет масть лошади и вооружение всадника, если дама – она запомнит, кто как был одет. Если лекарь – какое количество ран ему пришлось перевязать; а шпион кардинала заметит портрет королевы в таком месте, где ему не следовало быть…
3. А потом проходят годы и века, и за эти несовершенные и разнородные свидетельства берутся исследователи. При всем интересе к эпохе, при всем уважении к предкам, они судят их поступки и побудительные причины исходя из СВОЕГО времени, его проблем, вкусов и потребностей. Так возникают ученые сочинения и романы, и следующие поколения судят о прошлом уже по этим текстам, а не по исходным свидетельствам. Ошибка наслаивается на ошибку.
Есть еще изобразительные материалы: гравюры, зарисовки, портреты, исторические полотна… Тут уж, казалось бы, мы можем судить сами, уверенно: ведь мы видим подлинные образы людей и предметы, которые видел и художник!
4. И вот тут-то кроется самая большая погрешность. Что мы видим? Портрет полководца? У него такая любезная улыбка, и кружева, и доспехи блестят, как зеркало. Наверно, и жизнь у него была веселая, полная удовольствий и увлекательных приключений! Про дам и говорить нечего – вон какие они все холеные, нарядные, томные!
Поразмыслив логически и применив капельку воображения, мы поймем, что все наверняка было совершенно иначе…
5. Попытаемся проникнуть за плоскость картин и внутрь известных нам романов. Что же мы, не занимающиеся профессионально данной отраслью истории, знаем о Франции 17го века? Ага: то, что великолепно рассказано Александром Дюма, а потом и показано во множестве киноверсий – с добавлением домыслов, фантазий, натяжек и просто вранья.
Что мы видим? В первую очередь, конечно, костюмы. Кружева, шпаги, шляпы, гарцующие кони, веселые пирушки, столь же веселые дуэли, беспечные прогулки под градом пуль…
А никто не задумывался, откуда такая беспечность? Да, конечно, сказывается национальный характер французов. Но в этот же характер входит и рационализм, рассудочность – отчего же мушкетеры так бесшабашны? Почему столь явно не дорожат своими молодыми жизнями?
Да потому, что их сызмала приучили считать, что ЧЕСТЬ дороже жизни, во-первых. А во-вторых, что вероятность не дожить до тридцати лет куда больше, чем умереть в своей постели среди внуков. Смерть не просто поджидала – она гуляла под ручку с каждым мужчиной из дворянской семьи, которому посчастливилось не умереть от какой-нибудь детской болезни и дожить хотя бы до четырнадцати лет.
Король Людовик XIII в тринадцать лет уже был женат, активно участвовал в заседаниях Государственного совета. Анри де Монморанси в четырнадцать сменил своего отца на посту губернатора Лангедока, в семнадцать стал адмиралом. Его брат Франсуа с пятнадцати лет – вице-адмирал, губернатор Санлиса, в семнадцать уже женат. Франсуа де Ларошфуко в 16 лет – полковник Овернского полка и участвует в военной кампании, женат. Луи Конде одерживает свою первую знаменитую победу при Рокруа в двадцать один год. И так далее, во множестве. В свободное время они красовались в нарядных костюмах и дрались из-за прекрасных дам, но что испытывали они на войне?
6. К 17му веку уже сложились армии, напоминающие современные по структуре и организации. Солдат и офицеров нанимали, вербовали, платили им регулярное жалованье – это уже совсем не походило на феодальные дружины. Численность армий резко возросла по сравнению с предыдущими веками. В них существовала большая потребность: за весь век лишь семь лет прошло в Европе без серьезных столкновений.
Очень существенное отличие от современности заключалось в том, что государство не брало на себя снабжение армий всем необходимым. Прокормить себя и своих лошадей армия должна была сама.
Посмотрим, как это выглядело, на примере Франции. (Хотя в других местах все происходило точно так же.) Пока был жив король Генрих IV, страна немножко отдохнула от ожесточенных религиозных войн. Затем усердная не по разуму королева-регентша Мария Медичи решила подружиться с Испанией, злейшим врагом и давним соперником Франции. Это вызвало мятеж старых соратников Генриха. Потом благочестивый Людовик XIII решил восстановить права католической церкви в Беарне, на родине своего отца, - а там гугеноты не знали бед уже лет пятьдесят. Им навязали ненавистных попов, велели вернуть церковные земли и отстроить церкви. Беарн ответил восстанием, которое мгновенно распространилось на соседнюю область Гиень, потом на Лангедок… Война длилась два года. Потом мятеж подняла сама королева-мать, недовольная сыном. Одновременно с этим восстали крестьяне, не выдержав тягот войны, и их армия доходила до 10 – 12 тыс. человек. Потом началась история с осадой Ларошели и поход на Лангедок. Потом – военная кампания в Альпах, в Савойе и Италии. А на северных границах кипела все эти годы Тридцатилетняя война… И так далее. Все перечисленные мною конфликты относятся к периоду 1615 – 1636 гг. Католики убивают гугенотов, гугеноты - католиков, французы – испанцев, австрийцы – французов, вытаптываются поля, гибнут сады, горят города, мечутся беженцы, за толпами людей ходят тиф, оспа, сифилис, наведывается и чума… Веселое было время.
Итак, войска ходят туда, ходят сюда, осаждают укрепленные города, рыщут в поисках пропитания. Крестьяне хотят жить, они не хотят отдавать даром зерно, мясо, вино, скот, не хотят терпеть в своих домах развеселых солдатиков. Соответственно, начинается насилие. Крестьян бьют, грабят, жгут их дома, пользуются их женами и дочерьми, - и все это в полной уверенности, что им можно. Можно потому, что они не сегодня-завтра умрут, не от раны, так от какой-нибудь хворобы. Мысль о том, что общепринятые правила поведения могут быть применимы к военным, казалась в те времена свежей и необычной.
Разумеется, все это было свойственно преимущественно рядовым и самому младшему офицерству. Средний и старший командный состав – дворяне более высоких рангов и достатка – были обеспечены лучше, за свой собственный счет. В случае необходимости, они кормили войска и даже снабжали амуницией и боеприпасами за свои деньги. Монморанси потратил более восьмисот тысяч ливров на снаряжение флота и организацию морских сражений. Ларошфуко набрал, экипировал и привел под Ларошель из своих владений в Пуату несколько тысяч солдат. Этих расходов казна им не восполняла.
Жесткая организация и стандартизация армий, насчитывающих тысячи человек, стали настоятельной необходимостью. Однако идеологической поддержки - кодексов, определяющих поведение и дисциплину солдат, романтики присяги и т.п. – эта необходимость не имела. Тем более, что значительная часть войск состояла из дворян – в том числе и рядовые. (Мушкетеры Дюма – просто солдаты!) Какой-нибудь кавалерист или мушкетер, не имеющий ни гроша за душой, владелец нищей деревушки из пяти домов, мог похвалиться родословной на несколько веков. И потому усвоенное с детства чувство собственной значимости, независимости рыцаря, служащего королю или более высокородному сеньору из личной привязанности, ради славы, лежало в основе их мироощущения. То, что на самом деле они полностью зависимы от начальства, обязаны исполнять чужую волю без рассуждений, ускользало от сознания большинства военных. Человек всегда отворачивается от неприятных истины, чтобы не потерять самоуважения.
Они служили, свято уверенные, что их заслуги будут оценены и вознаграждены, и потому постоянно рвались в бой, искали подвигов на свои головы. Тот же Монморанси пустился в море на небольшом суденышке, чтобы нагнать голландского адмирала и пристыдить его за нежелание драться с ларошельцами; Франсуа де Бутвиль участвовал в подкопе под стены осажденного города и попал в завал, его едва вытащили; под Сен-Венаном человек тридцать волонтеров, стоя на плотине, действуя шпагами, сдерживали натиск всех неприятельских сил и пять раз отбрасывали врага. При осаде Мардика герцог Энгиенский с горсткой последовавших за ним офицеров остановил под огнем крепостных орудий атаку двухтысячного отряда. Пусть конфликты были, на наш взгляд, незначительными, и причины их нелепыми, возможность совершать подвиги всегда была. Вот только наград не хватало на всех. Капитан де Понти, прослуживший в войсках ни много ни мало пятьдесят шесть лет (а всего прожил 90!), на старости лет писал, что не мог поверить, чтобы такие услуги, какие он оказывал его величеству, сражаясь за него всюду, куда посылали, не были хоть когда-нибудь вознаграждены; вознаграждением стали аресты, когда он позволял себе выпады против начальства, и под конец карьеры чин бригадного генерала – в те времена не слишком высокий. Даже герцог Монморанси, в чьем роду насчитывалось шесть коннетаблей Франции, не дождался назначения на пост главнокомандующего, хотя вполне его заслужил; ему милостиво вручили маршальский жезл и дали понять, чтобы большего не ждал…
Итак, постоянная неуверенность в завтрашнем дне, переутомление, раны, болезни, скудное питание, ссоры, драки – с одной стороны и надежда на почести и славу с другой. Какие же характеры воспитывались в этих обстоятельствах? Какие складывались отношения?
7. Нынешние военные с собой пистолетов и автоматов вне службы не носят. В те времена шпага сопровождала военного всегда (в том числе, и не дворянина по происхождению). Потому самым простым и быстрым способом решения личных, служебных, политических конфликтов представлялось открытое вооруженное столкновение. Что касается пресловутых дуэлей, то они в этих условиях действительно сделались общественным бедствием: только за время правления Генриха IV (1589-1610) дуэль по различным подсчетам унесла жизнь от 6 до 10 тыс. чел. Неписаные законы, которыми истинный дворянин был обязан руководствоваться – кодекс чести – включали дуэль: право защиты чести оружием в поединке. Дуэль была способом разрешения конфликтных отношений внутри дворянского сообщества, и в этом отношении о дуэли можно говорить как о стереотипном правовом действии, знаке дворянской самоидентичности. С точки зрения законов государства и интересов охраны общественного порядка, дуэль – это тяжкое преступление, виновные в котором подвергаются преследованию со стороны королевского правосудия. С точки зрения христианской морали и религиозных норм, дуэль - тяжкий грех, поскольку одновременно содержит в себе грех убийства и грех самоубийства, а в основе ее лежит грех гордыни и ненависть к ближнему. В то же время, с точки зрения самих дуэлянтов, дуэль сама является формой правосудия, принятой среди благородных людей. Поединок становится дуэлью только тогда, когда в полной мере соблюдены обязательные для участников нормы поведения во время поединка и сам порядок процедуры (вызов и его форма, согласование места и оружия, назначение секундантов и т.д.). Более того, предоставление и осуществление права на дуэль становилось формой признания статуса, подтверждая равенство человека с противником, их принадлежность к благородному званию, поскольку для Франции XVII в. вопрос о социальном статусе и принадлежности к дворянству был напрямую связан с социальной и личной репутацией человека.
Использовалась военная сила и в других случаях. Если возникали претензии к центральной власти у губернаторов провинций – они поднимали мятеж, как правило, не для того, чтобы действительно свергнуть власть короля, а чтобы продемонстрировать остроту ситуации и заставить монарха принять нужное решение. Как только договоренность достигалась, мятежники падали в ноги королю, тот милостиво позволял им остаться в живых, и все кончалось прекрасно. Доходило порой до смешного. В Провансе, около 1620 г., возник конфликт между маршалом, занимавшим пост губернатора, и другим – главнокомандующим королевскими войсками в провинции. Они поспорили относительно того, как и где размещать артиллерийские гарнизоны. Кончилось тем, что один маршал поставил пушки в крепости, как считал нужным, а другой пришел под стены этой крепости со своими полками и приступил к осаде. Ришелье пришлось присылать специальных послов, чтобы обоих маршалов утихомирить.
8. Соответственно, в сознании военных глубоко укоренилось представление, что им следует хранить верность и служить до тех пор, пока сюзерен исполняет свои обязанности – защищает их, обеспечивает и поддерживает. Потому у великодушного, доброжелательного Генриха IV изменников не было (только непримиримые враги), а Людовику XIII, мелочному, скупому, подозрительному, изменяли направо и налево. Формально это считалось преступлением; но провинившегося не ловили и не расстреливали. Обычно, если это был сколько-нибудь значительный военачальник, предлагали какую-нибудь почетную должность или титул, и тогда, считая, что его честь восстановлена, человек возвращался на службу. Так поступил, в частности, принц Конде, заслуженно прозванный Великим: оскорбленный невниманием короля, он отправился служить к австрийцам, и те с радостью его приняли. Когда французское правительство обнаружило, что давние враги-австрияки начинают их одолевать под командой их же принца, Конде было предложено вернуться – на условиях, которые он сам определит. И вернулся, и верно служил дальше.
Бывало, что такие фокусы проделывались несколько раз. Простых же солдат вообще не преследовали: пусть ступает, куда хочет, других найдем.
9. Моральный облик военных оценивался по тому, соблюдают они свою честь или нет. Причем под соблюдением чести понималось прежде всего умение ответить ударом шпаги на личное оскорбление. Все остальное, как правило, прощалось. Во время войны за корону некий шевалье де Дизимьё, подчиненный восставшего герцога де Немура, руководил обороной одной из его крепостей, но почел за лучшее сдать ее маршалу Дамвилю – серьезному противнику. За этот акт личной измены король Генрих IV пожаловал его титулом графа и должностью коменданта той же крепости, а маршал взял к себе на службу. Оскорбленным почувствовал себя лишь близкий друг Дизимьё, который впоследствии вызвал шевалье на дуэль и основательно ранил. А вот во время мятежа в Лангедоке виконта Лестранжа, доблестно отстаивавшего крепость Привас в 1622 г., жители города чуть не растерзали, обвинив во всех постигших их потом преследованиях, а король велел казнить. Маршал Шомберг взял там же, но в 1632 г., еще одну крепость… уплатив ее защитникам десять тысяч экю. Те приняли денежки и ушли с почестями, и герцог Орлеанский, которому они, тем самым, изменили, никак не высказал неудовольствия.
Поведение человека в семье, его пороки, хитрости, интриги также никого не касались; честь не страдала ни от наличия у человека кучи внебрачных детей, ни от подкидывания им оскорбительных писем женщинам, ни даже от того, что он во время дуэли ударил противника в спину, когда тот завязывал шнурки обуви. Высокопоставленный дворянин мог спокойно похитить девушку, убить слугу, поджечь фургон торговца, разорить трактир или избить актеров – чести это не умаляло. А вот если не вызовет на дуэль за то, что соперник увел у него красотку – позор ему! Отсюда следует практически полная вседозволенность, моральные уродства, распущенность. Скорее удивляться нужно тому, что среди знати все-таки попадались честные, по-настоящему благородные люди.
С другой стороны, в требования чести входило уважение к рангу человека, даже если он враг или пленник, или признан официально по суду преступником. Когда полковника де Сен-Прея обвинили в измене и растрате казенных денег, его повезли в тюрьму в карете, а его служащих, людей низкого звания, связали по рукам и ногам и швырнули в телегу. Сен-Прей попросил конвойного офицера не обращаться с ними так сурово, и офицер выполнил его просьбу. Взятого в плен губернатора Лангедока, обвиненного в преступлении против короны, содержали под охраной четырех солдат, постоянно присутствовавших в его комнате, где были замурованы окна и заперты двери, но спал он на удобной кровати, ел вкусные обеды, пил вино, ему прислуживал слуга и каждый день наведывался доктор. Издеваться над пленником или осужденным, мучить его, унижать и т.п. считалось позорным.
10. Военный человек обязан подчиняться приказам, и если он поступит иначе во время боя, ничего хорошего не будет. Однако в то время случались казусы, когда командиры подразделений решали поступить по-своему, не предупредив и не спросив разрешения у вышестоящего начальства: надеялись, что в случае победы им простят. И прощали, что самое интересное. Если же приказ оказывался не выполненным из-за того, что командир просто не захотел утруждаться, или не поторопился – всегда находились ссылки на совершенно непреодолимые обстоятельства или уважительнейшие причины. Особенно если офицер был знатен или имел знатных покровителей.
Бывали случаи, когда рядовые или младшие офицеры не подчинялись приказам, которые казались им бесчестными и низкими. Например, капитан де Жюссак и его сослуживцы в стычке под Кастельнодари, формально не нарушая приказа, хотели дать уйти мятежникам, которым сочувствовали, для чего просто открыли для них проход в своих рядах.
11. Семейная жизнь людей, ведущих подобный образ жизни, была как правило нелегка и неудачна. Женившись рано, они оставляли жен заниматься хозяйством в деревне или светскими развлечениями в Париже, и виделись с ними нечасто, даже если испытывали к ним симпатию. А симпатия и взаимная любовь были редкостью, поскольку браки совершались не на основе чувств, а по расчету в большинстве случаев. Принц Конде женил своего сына Луи на племяннице Ришелье, из чисто политических соображений, и вся доставшаяся полководцу слава не могла избавить его от горечи этого ненавистного брака, а жена заболела психическим расстройством, чувствуя себя виноватой перед ним...
От жены требовалось блюсти свою честь, а муж, пребывая вдали от нее, имел моральное право не только бесчестить крестьянских девушек во время войны, спать с трактирными служанками и т.п., но и заводить постоянных «порядочных» любовниц, от которых приживали детей – и отправляли к жене, чтобы воспитывала. В результате у уже упомянутого выше маршала Дамвиля было трое сыновей и две дочери внебрачных, а законный наследник появился на свет, лишь когда отцу исполнилось шестьдесят. У некоторых пар дети вообще не рождались, и это было драмой, а то и трагедией: ведь весь смысл существования дворянской семьи – продолжить род… У графа Депорта было девятеро детей, из них сыновей четверо, из них один умер ребенком, а двое погибли на войне, не дожив до 25 лет. У герцога Монморанси, у Карла Ангулемского детей не было вовсе. Отец известной писательницы г-жи де Севинье погиб, когда ей было полтора года, и мать вынуждена была побираться у более зажиточных родственников, чтобы вырастить дочь. Брат графа Бутвиля погиб в девятнадцать лет в бою, а сын родился уже после гибели отца. У герцога Ларошфуко жена и четверо детей жили в поместье, а он оставался при дворе, навещая семью раз в полгода. Он не афишировал свои связи с дамами, чтобы щадить чувства жены. Это считалось удивительно благородно со стороны мужа. Когда муж ввязался в мятеж Фронды, в поместье явился отряд жандармов и герцогине было велено убираться с детьми куда хочет в двенадцать часов. Поместье было разорено, дом снесен, сады вырублены. И таких историй было много.
В принципе, военные, как дворяне, должны были относиться к любым женщинам галантно. Традиционно считалось, что мужчина должен почитать матушку, оказывать необходимые знаки внимания супруге, поддерживать сестер и воспитывать в благочестии дочерей. На практике бывало по-всякому. Привычка к грубости и насилию сказывалась и на отношении к женам. Бывали и побои, и откровенные убийства жен. Многие офицеры вообще отказывались от мысли жениться и завести детей – при их-то беспокойной жизни!
12. Отношение к имуществу, к материальным благам у военных было весьма своеобразно. Малоимущие прогуливали и пропивали все, что получали. Расчетливость, накопительство не приветствовались. Те, кому посчастливилось дожить до более трезвого возраста, лет тридцати, могли и остепениться, но порой гульба продолжалась, пока состарившийся вояка не падал с ног. После чего оставалось уходить в монастырь, в инвалидный дом, стать приживальщиком у родичей или просить милостыню по дорогам.
Богатые люди, как уже упоминалось, тратили деньги на военные нужды, а также устраивали обильные угощения, обеды, праздники для подчиненных. Зафиксирован случай, когда командиру пришлось продать все принадлежавшее ему столовое серебро, чтобы просто накормить оголодавший полк. Они же выдавали пособия и пенсии пострадавшим на войне из своих людей, а также поддерживали вдов и осиротевших детей.
Помимо исполнения этих общественных функций, богатые дворяне ни в чем не отказывали себе, устраивали праздники на многие десятки гостей, фейерверки, балеты, оплачивали труд скульпторов и садовников, разбивающих парки вокруг их особняков. Многие из этих построек и садов сейчас служат приманкой для туристов, как например Шантильи или Преси под Парижем. Проведя месяц-другой в этих комфортных условиях, маршалы и генералы возвращались в строй, восстановив свои силы.
В то время среди образованных людей была в ходу так называемая прециозная культура (от франц.слова, означающего «драгоценный»). Это была своего рода ролевая игра, требовавшая умения рассуждать на отвлеченные темы, писать стихи или хотя бы уметь оценить стихи, написанные другими, знать современную и античную литературу, мифологию и т.п. Дамы и кавалеры брали себе прозвища по героям любимых романов, устраивали галантные игры в садах, наряжаясь в древнегреческие или фантастические костюмы… Особенно популярен был роман «Астрея», созданный провансальским шевалье д’Юрфе. Казалось бы, между этим искусственным, вычурным мирком и миром военных, какими мы их описали, не могло быть ничего общего. А между тем многие из них входили в прециозные кружки, как в Париже, так и в провинции. Сам д’Юрфе был капитаном роты пеших мушкетеров, участвовал в нескольких кампаниях; именно он вызвал на дуэль изменника Дизимьё и за это отсидел в тюрьме.
13. Что касается отношения к религии, оно вообще в тот период было очень двойственным. Почитание господа бога, молитвы, соблюдение обрядов и т.п. было в основном делом женским. Религиозно настроенные мужчины уходили в монастыри, а те, кто не склонен был к этому, редко вспоминали о боге, хотя и посещали церковь по воскресеньям (вспомним эпизод с Портосом). Один известный дуэлянт намеренно устроил дуэль в день Пасхи, другой послал вызов, когда противник находился в церкви и исповедовался; тот вышел из церкви и взялся за шпагу. Отчасти они бравировали своим равнодушием к богу, отчасти были и вовсе безбожниками (в чем обвиняли не без оснований все того же принца Конде), но как правило вспоминали о Спасителе в моменты крайней опасности – тяжелой болезни, раны, личной потери или перед лицом неизбежной смерти. Знатный вельможа, в юности - один из миньонов пресловутого Генриха III, уже немолодым, после смерти жены ушел в монастырь, но через несколько лет вернулся к прежнему роскошному образу жизни, занимался политикой и интригами, тратил свое огромное состояние… и лет через десять, утомившись, снова надел рясу капуцина.
Был еще один распространенный вариант отношений с религией: обязательное принятие сана. В семьях дворян было принято, чтобы хотя бы один из сыновей стал священником. Хотел этого мальчик или не хотел, родителей не интересовало. Церковная карьера считалась не менее почетной, чем военная, и более прибыльной. Потому могли рукоположить в сан и наделить должностью епископа подростка лет четырнадцати, не готового ни морально, ни физически к служению богу. Такие «аббаты по принуждению», особенно из знатных военных семей, часто забывали о своем сане, отправлялись на войну, участвовали в сражениях и вели себя немногим лучше обычных вояк. Но притом все таинства могли свершать, и исповедать, и причастить, и мессу отслужить… Насколько верующими были такие священники, один Бог знает.
Есть несколько свидетельств о том, как обращались к богу осужденные на смертную казнь. Описания могут показаться нам слишком уж слащавыми, экзальтированными, но, судя по всему, осужденные старались вести себя, как требовал обычай – покаяться, поцеловать распятие, исповедаться и т.д. Один священник выразился так: «Я не хотел бы жить, как этот несчастный; но хотел бы умереть, как он». Вспыхивала ли в этот момент в их душах вера, или они держались за обряды как за последнее средство сохранить присутствие духа, или заботились о репутации доброго христианина ради своих семей и близких – трудно сказать. Вероятнее всего, присутствовали все эти мотивы. Так или иначе, во многих источниках просматривается впечатление, что для людей, постоянно рискующих умереть, бог представлялся именно «спасителем» - высшим существом, которое выслушает их, утешит и простит. В этом представлении есть что-то детское.
14. Занятие войной требовало особых черт характера: стойкости, выдержки, храбрости и находчивости. Длинные волосы, сережки в ушах, бантики и кружева ничего не значили – мужчине полагалось держаться молодцом, и в большинстве своем они так и держались. Естественно, к этому их готовили с детства. Ездить верхом, бегать, плавать, фехтовать, обращаться с пикой, стрелять… От этих умений зависела жизнь, удача, слава. Вельможе военные умения обеспечивали любовь и почет среди подчиненных, простым дворянам - возможность пробиться выше, сделать карьеру. В 16м веке, когда грамотность уже широко распространилась, один знатный человек, герцог, пэр, коннетабль Франции и губернатор большой провинции, отлично справлявшийся со всеми своими сложными обязанностями, не умел читать и едва мог поставить свою подпись под документами. Родители как-то забыли его выучить еще и этому… В 17 веке такого казуса уже быть не могло, и тем не менее, военному полагалось хорошо знать лишь то, что может пригодиться на поле боя – военные сочинения по тактике и стратегии, жизнеописания полководцев древности и т.п. А вот мужество, отвага, энергия требовались от всех и в большом количестве. Нельзя было раскисать, жаловаться, нужно было шутить, улыбаться и терпеть. И они терпели – зачастую до старости. Коннетабль Анн де Монморанси умер в возрасте семидесяти пяти лет – точнее, погиб в бою; маршал Шомберг умер от удара (инсульта) в возрасте шестидесяти с лишним лет, находясь при исполнении обязанностей. Маршал д’Эпернон воевал в семьдесят. И так далее. Они терпели без стона, когда хирурги чистили и зашивали им раны без всякой анестезии, они оставались в седле, получив по нескольку мушкетных пуль, и спрашивали у палача, как правильнее положить голову на плаху, чтобы уж поскорее покончить с этим грустным миром – и отдохнуть.


Отсюда

0


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » От переводчика » О времена! О нравы!