Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Анна Австрийская встречается на охоте с герцогом де Монморанси. Месье помогает принцессе де Гонзага позировать для картины. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Испанские корсары идут на абордаж.

Была тебе любимая… 3 марта 1629 года: г-н де Клейрак поддается чарам г-жи де Шеврез
Любить до гроба? Это я устрою... 12 декабря 1628 года: Г-н де Тран просит сеньора Варгаса о помощи в любви.
Кузница кузенов. 3 февраля 1629 года: М-ль д’Арбиньи знакомится с двумя настоящими кузенами, одним названным и одним примазавшимся.
После драки. 17 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль и г-жа де Вейро говорят о мужчинах.

Большая прогулка. 22 ноября 1628 года: Г-н д’Авейрон и г-н де Ронэ разыскивают убийцу г-жи де Клейрак.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Мой друг, в твоих руках моей надежды нити... 10 февраля 1629 года: Ее величество просит г-жу де Мондиссье передать ее письмо г-ну де Корнильону.
La Сlemence des Princes. 9 января 1629 года: Его величество навещает супругу.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Ночь, разделенная надвое. 20 января 1629 года, Монтобан


Ночь, разделенная надвое. 20 января 1629 года, Монтобан

Сообщений 1 страница 20 из 24

1

Ронэ из эпизода Убийцы и любовники. 20 января 1629 года. Монтобан
Ротонди из эпизода Любопытство - не порок. 20 января 1629 года. Монтобан

+1

2

Теодор задержался у кромки яблоневого сада, провожая взглядом закутанную в плащ фигуру, спешившую к темной глыбе дворца. Дождался, пока не открылась на ее стук боковая дверь. И пошел вернуть ключ на место.

Лишний день – монсеньор будет недоволен. Но зимой никто не ездит быстро. И не может, не могло быть так, чтобы он был нужен настолько срочно. Или могло?

Он дошел до террасы с видом на реку, постоял с минуту, глядя на торопящуюся к тому берегу лодчонку, опрокинутый через небосвод Млечный путь. Город был темен и холоден, и Теодор поднес на миг ладони к лицу, вдыхая ее запах, запах ее любви.

Потом он вернулся ко дворцу, постучал в ту же дверь. Плащ скрыл кровь на его рукаве, но отворивший ему слуга – личный лакей герцога, Теодор даже помнил его имя, Давид – все равно глядел чересчур пристально.

– Милейший, – спросил бретер, – господин герцог уже вернулся?

Слуга, помедлив, кивнул, и свой второй вопрос Теодор задал минуту спустя уже своему лакею:

– Где разместили месье де Ротонди?

Паспарту, как всегда, знал. И Теодор не стал задерживаться, чтобы переменить платье.

– Бессонница? – сочувственно спросил он, когда дверь открылась. И приподнял припасенную лакеем бутылку. – Вина?

+4

3

Ротонди отворил сам: жаль было будить слугу. Если парню сейчас не дать выспаться – утром он встанет совсем разбитым, и толку от него будет, как от новорожденного котенка. Пьер, ко всему прочему, был сомнамбулой. Лейтенант узнал об этом, когда цыган прослужил у него уже с месяц. И поначалу здорово испугался, но мальчишку все же не прогнал. А потом как-то свыкся и перестал обращать внимание. У каждого – свои странности!

Друзья часто недоумевали, зачем Ротонди слуга-лунатик, а он обычно отшучивался: «Воров пугать! Я, когда его первый раз увидел, сам чуть заикой не сделался. Бродит по дому в ночной рубашке, белый, взлохмаченный, лицо неподвижное, глаза – стеклянные. Да еще бубнит что-то себе под нос. Ну, чисто привидение! Любой воришка – на месте Богу душу отдаст!»

Увидев на пороге шевалье де Ронэ, лейтенант почему-то даже не удивился. Дверь распахнулась, приглашая гостя войти.
- Бессонница, будь она неладна! – на лице молодого человека снова появилась виноватая ухмылка, как тогда, на Козьем лужке, когда бретер сломал его шпагу. – От вина не откажусь. Прошу вас, сударь.

Чеккино занимал две комнаты, но первую – крошечную – можно было даже не считать: она была чем-то вроде передней. Вторая – светлая и просторная – служила спальней и ему, и Пьеру. Спать в одиночестве Ротонди боялся после Туниса, и время нисколько не приглушило этот страх.

Лейтенант поставил витой бронзовый подсвечник на стол. Мельком взглянул на смятые простыни и на лакея, по-хозяйски развалившегося на подушках. Потом – на гостя, и уголки его губ вновь приподнялись в улыбке. Он знал, о чем мог подумать шевалье де Ронэ. Особенно, после их утренней беседы. Ну и плевать, пусть думает, что хочет!

Впрочем, внимательный взгляд быстро бы определил, что Чеккино сегодня еще не ложился. Сменил ботфорты на домашние туфли, камзол – на халат, но и только. А вот бретер, по-видимому, недавно пришел с улицы и сразу отправился к нему. Даже плащ не снял. Чуднό!
 
Цыган простонал во сне:
- Дэвла…* – повернулся на спину, уставив в потолок невидящие глаза, и засопел.
- Пьер? - итальянец потряс слугу за плечо, однако ответа не последовало: – Спит. Он часто спит вот так, не закрывая глаз. Не обращайте внимания, шевалье.
На языке у Чеккино вертелась тысяча вопросов, но он лишь предложил гостю стул и потерянно огляделся по сторонам:
- Где-то должны быть бокалы… Первый день на новом месте – все кувырком…
Пьер живо нашел бы посуду, но этот олух похрапывал себе на господской кровати, и надежды на него не было никакой.

*

* цыг. "Боже"

Отредактировано Rotondis (2019-01-03 21:18:09)

+4

4

На слугу Теодор глянул с невольной гримасой. И обозначил неловкость другой – судить он не хотел. И оттого насмешливо приподнял бровь, когда слуга помянул во сне дьявола.

– Да бросьте. Сойдет и кружка. – Теодор закрыл дверь и снял плащ. – Я по делу, но… Он нас слышит? Вы ему доверяете?

Это была одна из вещей, которым он научился у Рошфора – обращать внимание на прислугу. Которая понимает гораздо больше, чем думают хозяева. У которой почти всегда есть свой интерес. И, зная все это, продолжал доверять Паспарту. Хотя не связывали их ни спасенные друг другу жизни, ни дружба, которой быть не может между двумя сословиями, ни даже двадцатилетняя служба. Теодор не был уверен даже, что Паспарту выгодно ему служить. Раньше – да, но с тех пор мошенник наверняка скопил достаточно, чтобы банк открывать.

+4

5

Кружки нашлись: одна – на приступке кровати, другая – почему-то в умывальном тазу. Ротонди, вздохнув, ополоснул ее водой из кувшина и поставил на стол перед гостем. Неряшливости он не выносил, лакей отлично это знал, и дома не позволял себе ничего подобного. Хозяйский гардероб всегда был в полном порядке, рубашки – сияли белизной и благоухали свежестью, сапоги – блестели, как новенькие, а комната – была чисто выметена, и все вещи лежали на своих местах.

Но сегодня, даже не успев разобрать дорожные сумки, цыган вдруг поскучнел, побледнел и начал спотыкаться на ровном месте. Чеккино все это было хорошо знакомо. Он мягко развернул Пьера к себе и, заглянув ему в глаза, увидел, что зрачки у парня – меньше булавочной головки, словно маковой настойки перебрал.
- Голова болит? – только и спросил лейтенант, уже заранее зная ответ. – И мутит, наверное?
- Да, сударь… - лакей растерянно пожал плечами. – Простите, сударь…
- Ну и не мучайся, ступай отдыхать.
- А это… - язык уже плохо слушался Пьера, и он, чувствуя неладное, подбирал слова с тщательностью выпивохи, пытающегося убедить всех вокруг, что трезв, как стеклышко. – Вы… сплавитесь… справитесь тут?.. Без меня?
- Не пропаду! -  рассмеялся Ротонди. – Чай, не малое дитя. Или ты думаешь, стоит тебе на миг глаза закрыть – и мир провалится в тартарары?
- Эх, сударь… - цыган зевнул во весь рот и поморщился, - мил… тьфу, мир, может быть, и не провалится, а вот вы… - Пьер многозначительно замолчал.
- Что я? – продолжал ухмыляться Чеккино.
- Будто сами не знаете. Оставил вас всего на полчаса – а вы уже где-то… того… шпагу посеяли, вот! – парень неодобрительно покосился на хозяина, но все же поплелся к кровати. И вскоре забылся тяжелым муторным сном.

Лейтенант был уверен, что ночью Пьер сядет на постели, блестя в темноте жуткими белесыми глазами, забормочет по-цыгански и пойдет бродить по комнате, натыкаясь на мебель и грохоча, пока не затихнет в каком-нибудь углу. Но, хвала Мадонне, обошлось. К утру, дай Бог, отлежится и придет в себя.

Ротонди показывал его однажды лекарю, но сеньор Гарсиа лишь руками развел: не то падучая, не то лунатизм. Прописал настойку полыни, препараты меди и обещал изготовить для мальчишки специальный амулет, но больше помочь ничем не мог. Сам Пьер объяснял свою болезнь тем, что в детстве его поцеловала луна. Заглянула в окошко, и так ей приглянулся спящий беленький мальчик, что не утерпела, спустилась вниз. Хотела на небо утащить, да не успела – мать прибежала, отбила.* Вот и мается он с тех пор в светлые лунные ночи. К счастью, с годами приступы случались все реже и реже.

***
Вопрос шевалье застал лейтенанта врасплох, и он удивленно посмотрел на спящего слугу, точно видел его впервые. Доверять или не доверять Пьеру? Такая мысль никогда не приходила Чеккино в голову. Это все равно, что доверять или не доверять ложке, которой ты ешь суп. Или кружке, из которой пьешь. Или гребню, которым причесываешься. Цыган был в некотором роде его собственностью. Нет, что кривить душой, Пьер был его имуществом в самом прямом смысле этого слова!

Дома, в Париже, хранилась бумага, составленная и заверенная по всем правилам и гласившая, что Пьер Руво, двенадцати лет от роду, стоимостью тридцать пистолей, передается г-ном Стефанио Цирцелли, принцем Валашским, протеже французской короны и прочая-прочая г-ну Франсуа де Ротонди в уплату карточного долга. Невольник здоров (ну, положим, насчет здоровья Стефанио немного погрешил против истины), вынослив и не имеет телесных изъянов. Претензий друг к другу стороны также не имеют. И подписи.**

Лейтенант до сих пор помнил ошалевшие глаза нотариуса – маленького рыжеватого человечка, поминутно утиравшего лоб платком и поправлявшего очки. Он явно сомневался в законности подобной сделки, но, видно, решил, что спорить с двумя пьяными молодыми лоботрясами – себе дороже. Так, на другое утро Чеккино проснулся рабовладельцем.

А еще он помнил, как однажды от чистого сердца предложил Пьеру:
- Хочешь, я тебя отпущу? Дам вольную, или как это там называется?..
И мальчишка расплакался:
- Не гоните меня, сударь! Куда я, горемычный, пойду? Куда подамся? Мне без вас жизни нет! Прогоните, вот вам крест, - лягу здесь, у порога, и помру! Как есть – помру!

Он был невольником с рождения, и не знал, как это – обходится без хозяина. Всегда рядом был кто-то, кто говорил ему, что делать и чего не делать, давал кров, еду – пусть даже это были огрызки и объедки – и одежду – пусть даже она напоминала нищенские лохмотья. Так повелось испокон веков: рабы служат господам, а господа – пекутся о рабах, иначе и быть не может.

Был и другой случай: когда Чеккино первый раз заплатил Пьеру жалование, цыганенок полюбовался на синий бархатный мешочек с вензелем и на блестящие монеты, а потом решительно вернул кошелек хозяину:
- Вы меня кормите, сударь, одеваете. У меня никогда раньше не было такого красивого платья. Читать вот учите. С меня и довольно. А это, сударь, лишнее. Что я стану с этими кругляшками делать? Вам они больше пригодятся.
- Неужели тебе не хочется погулять по ярмарке или зайти в кондитерскую? – изумился Ротонди, пытаясь вспомнить, что должны любить мальчишки в таком возрасте.
- А что там, в кондитерской? – спросил Пьер.
Чеккино взял цыганенка в охапку, и они отправились на Медвежью улицу, к кондитерам.*** Перед мальчишкой поставили целое блюдо самых разных пирожных, а он только смотрел огромными глазищами и ни к чему не притрагивался.
- Чего ждешь? Бери какое нравится! – велел Ротонди.
Но в ответ услышал:
- Какое прикажете, сударь?
Чеккино уже разбирала досада, и он ткнул пальцем в первое попавшееся – с орехами:
- Это. Ешь давай!
Пьер съел, облизал пальцы и счастливо вздохнул. У Ротонди словно гора с плеч свалилась:
- Вкусно? Еще хочешь?
- Как прикажете, сударь.
- Да не как я прикажу, а ты хочешь или нет?! – взорвался итальянец, хлопнув ладонью по столу - аж звон пошел. - Я тебя, черт возьми, спрашиваю!
Цыганенок испуганно заморгал и потянулся за вторым пирожным. Тут до Чеккино дошло, что мальчишка съест хоть десяток и получит заворот кишок, лишь бы его порадовать. Они расплатились и вышли из кондитерской. Больше Ротонди не приставал к нему с пирожными.

Нет, такого, как Пьер, нельзя ни подкупить, ни соблазнить. И личных интересов у него не было и быть не могло. Он жил ради своего господина и без него - себя не мыслил.

- Пьер будет слеп, глух и нем, если я велю. Вам не о чем тревожиться, шевалье, - лейтенант снова повернулся к гостю. – Впрочем, для вашего спокойствия я могу… - он оборвал фразу на полуслове, заметив темное пятно на рукаве бретера: - Вы ранены?

*

* Эта легенда нашла отражение в стихотворении Лорки "Романс о луне, луне" и, позднее, - в творчестве Лилит Мазикиной.
** Стефанио Цирцелли - Стефан Церцел, сын Петру Церцела, валашского господаря (принца). Петру, а затем его дети пользовались поддержкой Франции в борьбе за престол. Валашские цыгане были рабами.
*** На Медвежьей улице жили кондитеры.

Отредактировано Rotondis (2018-12-22 21:41:27)

+4

6

– Ничего страшного, – Теодор протянул здоровую руку за кружкой. – Слушайте, а то знаете ли, зима, дорога… Господин герцог дал мне ключ от одного дома в городе – un nido d'amore, он использует его сам, и есть способ… но это неважно. Я пришел туда сегодня и застал… не ту компанию. Мы поболтали немного – они ждали господина герцога. Рассчитывали, что он придет, я подумал, но может… может, они собирались просто ждать. Я не догадался спросить. Их было трое – военный и двое слуг. Местный, дворянин, по-французски почти не говорил. Он сказал, что его послал только Господь – убить господина герцога. За то, что тот ведет переговоры с «красным людоедом». Не знаю, может, и соврал, но мне кажется, нет. Он умирал.

Скорее всего, все это следовало рассказать кардиналу де Лавалетту. Наверняка надо было – именно ему. Но Теодор предпочитал иметь дело с кардиналом лишь по крайней необходимости. Тем паче что тот легко мог догадаться, с кем бретер был в этом любовном гнездышке.

– Я думаю, – закончил он, – что мне следует рассказать и ему тоже.

Герцогу, разумеется.

+4

7

Слушая несколько сбивчивый рассказ шевалье де Ронэ, лейтенант откупорил бутылку, наполнил кружки и поспешно пригубил напиток – чтобы скрыть неуместную улыбку.

- О, превосходное вино! Со здешних виноградников? – на самом деле, спросить он хотел другое: «Зачем вы рассказываете об этом мне?»

Менее всего бретер походил на человека, нуждающегося в чужих советах. Почему он сразу не пошел к герцогу, если хотел предупредить его об опасности? Зачем посвятил в свои планы вчерашнего врага, о котором не знал ровным счетом ничего, кроме того, что он пишет дурные стихи? И этот домик – любовное гнездышко – узнать бы, с кем шевалье бывал там…

- Вы хотели бы услышать мое мнение? – Чеккино поставил кружку на стол и откинулся на спинку кресла. Благополучие герцога де Рогана мало его заботило. А вот переговоры с «красным людоедом» - это было уже куда интереснее. Бред фанатика? Или все же правда, ставшая известной слишком многим?

- Жаль, что безумец мертв… - Ротонди вновь потянулся за кружкой, посмаковал вино и вздохнул: - Я полагаю, об этом неприятном происшествии следует дать знать в Париж. Вам никого не напоминает «красный людоед»? – в глазах лейтенанта заплясали лукавые огоньки, впрочем, тут же погасшие. – И кардиналу де Лавалетту тоже не мешало бы рассказать. Желаете, чтобы это сделал я?

Как он будет объясняться с его преосвященством, Ротонди пока слабо представлял. Однако другой причины искать его общества у бретера, по-видимому, не было. И, все-таки, почему не сам? Боялся скомпрометировать даму? Но ведь не побоялся же прийти к нему?.. Нет, определенно, стоило разузнать, кто дарил шевалье своими милостями. Так, на всякий случай. Это могло пригодиться... когда-нибудь в будущем... И желание бретера оказать услугу вождю гугенотов тоже не следовало сбрасывать со счетов. Даже если оно было продиктовано простым благородством.

Отредактировано Rotondis (2018-12-22 14:47:52)

+2

8

Теодор выбросил вперед свободную руку, направляя указательный палец в лицо Ротонди. Но новая дырка тотчас же напомнила о себе, и рука дрогнула, смягчая жест. И заткнутое за отворот рукава письмо выскользнуло, упав к их ногам.

– Я еду в Париж, – напомнил он. Кивнул с благодарностью, принимая письмо из рук наклонившегося первым Ротонди. – Я скажу монсеньору. Но… дайте знать и вы. На всякий случай.

Желание тактично или не очень объяснить Ротонди, что в драке одного с тремя один редко заботится о будущих допросах, прошло. Осталась смывшая его боль. И сомнения. И тоска по ночи, которую у них отобрали.

– Лавалетт меня не любит, – сказал он, чтобы отвлечься. – А я его еще меньше, я наговорю ему дерзостей, и он отправит меня куда-нибудь… в Нижние земли. Так что скажите лучше вы. Я не думал раньше… значит, монсеньор договаривается с господином герцогом?

Это было очевидно уже из присутствия Лавалетта здесь, в Монтобане. Но он и в самом деле об этом не задумывался. И не хотел думать, что мог, вопреки всякой очевидности, не помочь. Что для его патрона эти переговоры могли быть только средством подтолкнуть какого-нибудь фанатика к убийству.

+2

9

- Не могу этого утверждать... - лейтенант потер переносицу, словно в раздумье.

От письма, оброненного его гостем исходил легкий, почти неуловимый аромат духов. Любовная записка? Приглашение на свидание? А он сентиментален, если хранит писульки своей amante...* Значит, вся эта язвительность - лишь панцирь, броня, за которой прячется совсем другой шевалье де Ронэ? Тот Ронэ, которого ему, Чеккино, увы, не дано узнать.

Ротонди вдруг охватила зависть к той неизвестной даме, чье письмо бретер носил за обшлагом. И совсем некстати пришли на память строки мавра Авицеброна: “Мне бы ниткою стать на твоей одежде - пусть вплетет меня ткач в узор на халате!” Авицеброна ему читал Модена.**

Нет, ерунда! Это все бессонница виновата. И вино слишком крепкое - оттого ему и лезут в голову всякие глупости. Оттого и кажется, будто шевалье похож на Модену. И, все-таки, Чеккино запоздало пожалел, что не успел рассмотреть герб на печати. Да и был ли там герб?

- Я лишь предположил... - он усмехнулся, возвращаясь к начатому разговору. - Я не Кавуа и не Рошфор - со мной не обсуждают политику. И к счастью - все равно я в ней ни черта не смыслю... Мда, “Красный людоед” - это что-то новенькое! Такого прозвища у монсеньора еще не было. Чего только не выдумают эти несчастные еретики!

Лейтенант помочал, что-то обдумывая, затем кивнул:
- Я выполню вашу просьбу шевалье. Сообщю кардиналу.
Он едва не добавил, что не удивлен отношением Лавалетта к бретеру. Интересно, кто вообще способен любить Ронэ - с его-то скверным нравом? Но вино настроило Чеккино на лирический лад, и снова ссориться ему не хотелось.

*

*ит. "любовница"
** Под этим именем в Европе был известен поэт и философ Шломо ибн Гвироль (ок. 1022-1053, Мавританская Испания),
строка из стихотворения "Время-предатель".

Отредактировано Rotondis (2018-12-26 16:59:43)

+3

10

Теодор залпом допил вино. Не Кавуа и не Рошфор – он знал это чувство. Не мог не сочувствовать. И улыбнулся уже с большей приязнью. И с благодарностью.

– Зима, – сказал он. – Вряд ли господин де Лавалетт поехал бы сюда ради солнца и синего неба. И вряд ли монсеньор послал бы сюда лейтенанта своей гвардии –  перед походом – без веской причины. А пока господин герцог ведет переговоры с господином де Лавалеттом, он не ведет войну с королем. Как вам?

Он не решился бы рассуждать, если бы Ротонди не признался, что ничего в этом не понимает. Но ответить таким же признанием не мог. Хотя начал уже думать о том, чтобы снять камзол и взглянуть на оставленную клинком еретика дырку. Не идти к господину герцогу, как собирался. И не возвращаться к себе – сожалеть о том, чего не могло быть.

Хотя снимать камзол в таком обществе… Теодор поспешно потянулся к бутылке.

+3

11

Ротонди глянул на собеседника поверх кружки:

- Звучит вполне разумно… - не торопясь допил вино и вдруг фыркнул, чуть не поперхнувшись последними каплями: - А знаете, Ронэ, у монсеньора, и в правду, была веская причина отправить меня сюда. Если бы я не уехал – одной важной птице доставили бы мою голову. А, может, и не голову, а кое-что другое… - лейтенант поставил кружку на стол и подмигнул гостю.

Он стремительно пьянел, и дело тут было не столько в вине – он и выпил-то всего ничего – сколько в бессоннице, веселившей не хуже кейфа. Ротонди не смыкал глаз уже двое суток, и ему отчаянно хотелось болтать, смеяться или отколоть какую-нибудь глупость, например, сплясать для шевалье сарабанду – так, как ее пляшут испанские цыгане. Или выкинуть что-нибудь еще в том же духе. Вот такой странный эффект оказывала на Чеккино его болезнь.

Впрочем, он еще не окончательно утратил здравый смысл. И не хотел вновь обидеть Ронэ. Тем более что его гость явно чувствовал себя не в своей тарелке.

- Мне думается, ваше плечо все же следует осмотреть, - сказал Ротонди, отодвигая кружку, - и перевязать… Какой бы пустяковой ни была царапина, если ее не промыть – можно слечь с лихорадкой на неделю. А вас ждет монсеньор…

Пауза слишком затянулась.
- Если бы вы позволили… - итальянец сглотнул комок, гадая, как бретер примет его предложение, - я мог бы помочь. Я умею… правда.

Отредактировано Rotondis (2018-12-30 17:12:18)

+3

12

В Падуе Теодор убедился, что слово «нет» эта братия понимает – в особенности если оно подкреплено ударом шпаги. Во Франции, как оказалось – нет. И он чуть не предложил Ротонди прогуляться под луной – для ясности.

– И кому так понадобилась ваша голова? – спросил он, когда тот сделал паузу. – Или кое-что другое?

Это было забавно. И отнюдь не взаимозаменяемо. И Теодор непременно указал бы на это, если бы Ротонди ответил. Но тот заговорил про рану.

И паузу выдержал уже бретер. Долгую и разглядывая Ротонди очень пристально. А потом с чего-то вообразил себе, как тот лезет к нему с поцелуями, а он кричит и отбивается, и поперхнулся смехом.

– Давайте, – сказал он. И встал, чтобы раздеться. – И откуда у вас такие таланты?

+3

13

После всего, что произошло утром, предложение лейтенанта звучало несколько двусмысленно. Он и сам прекрасно это понимал: «Сейчас пошлет меня к дьяволу вместе с моей помощью. И уйдет. А я останусь в компании двух грязных кружек, разбросанного платья и моего чурбана. Ишь дрыхнет – не добудишься!» - итальянец завистливо покосился на лакея, сладко посапывавшего в обнимку с подушкой.

И не просить же, в самом деле: «Не уходите, шевалье, мне одному тоскливо до чертиков! И страшно. Знакомых в городе у меня нет. Пойти мне не к кому. А ложиться спать – бессмысленно. Все равно не усну». Еще немного – и Чеккино наплевал бы на гордость и, действительно, попросил бы Ронэ остаться. Попросил бы забыть все, что он тут наговорил. Извинился бы тысячу раз. Лишь бы бретер не ушел. Но гость внезапно рассмеялся, и у Ротонди отлегло от сердца.

- В плену научился, - кивнул он, отвечая на вопрос шевалье. И тоже поднялся, чтобы принести воды: - У нашего хозяина нас было человек тридцать. Нет, вру, больше – почти сорок. Половина – испанцы и итальянцы, а другая – русы.* Все ладные собой, высокие, крепкие, белокожие – точно отлитые из серебра. Турки за них двойную цену платили. Но не в этом суть. Была у них забава: в пятницу (которая у магометан то же, что у добрых христиан – воскресенье) собраться во дворе дома, где нас держали, и биться на кулаках – кто кого одолеет. Ну, и наши ребята – тоже подраться не дураки. Так и повелось: что ни пятница – то побоище. Едва дождутся, когда хозяин в мечеть уйдет, и ну лупить друг дружку. Аж кости трещат!

Чеккино разместил на столе умывальный таз и склонился над сумкой, ища рубашку, которую не жалко было бы пустить на бинты.

- От меня в кулачном бою толку мало. Я все больше дома отсиживался. А был у нас сицилиец. Низенький такой и верткий, будто угорь. Звали его, дай бог памяти... Леонетто – не Леонетто, Маркетто – не Маркетто, не важно! Но поганцем он был редкостным. Драться честно не умел, а победить ему страсть как хотелось. Вот он и стал носить с собой нож. И как-то в драке сильно порезал русского мальчишку. Русы, увидав такое дело, похватали кто камень, кто палку, кто – ремень с металлическими нашлёпками – и пошёл бой не на жизнь, а на смерть. Насилу их тогда растащили. Хозяин, конечно, лютовал, обещал спустить с виновных три шкуры. Но за лекарем не послал. Жаба его задавила! Он на еду-то нам денег жалел, не то, что на хирурга.

Лейтенант выпрямился, держа в кулаке сорочку тонкого полотна, но без кружев.

- Я в тот раз единственный на ногах держался – вот мне и пришлось перевязывать эти буйные головы… И потом тоже доводилось – и колотые раны, и резаные, и ожоги. Много случаев было… - он порывисто вздохнул и, наконец, поднял глаза на шевалье: - Приступим?

*

* По мотивам воспоминаний Эммануэля д'Аранды и Эвлии Челеби. Танцевальная труппа обычно состояла из 30-40 человек (танцоры и музыканты). Труппа, как правило, набиралась по национальному признаку: цыганская, еврейская, черкесская и так далее. Название русских "русы" зафиксировано у д'Аранды.

Отредактировано Rotondis (2019-01-01 08:37:34)

+3

14

Теодор успел к тому времени снять и камзол, и рубашку. Письмо, возвращенное на прежнее место, снова чуть не вывалилось. И бретер, завернув рукав повыше, заткнул его за отворот. Повесил камзол на спинку стула. И окунул в воду подол снятой рубашки.

– Вы были в плену? – подробностей хватало, чтобы понять в каком. И это многое объясняло.

Вода была холодной. И жгла как огонь. Но сама рана казалась неопасной. Порез – чуть глубже чем от бритвы.

– Черт, да положите вы рубашку. У вас нет бинтов? Возьмите мою. Она все равно уже порвана.

Уже предложив, Теодор осознал внезапно, что сказал. Легкость, с которой готов был превратить чуть надорванную рубашку в тряпье. И изменение в самом себе, которое даже не заметил.

Осталось только жениться, право.

+3

15

Шевалье оказался худощав, однако недурно сложен. Не Аполлон, но… Серьга бы сказал: «Ладно скроен да крепко сшит!» Сам Серьга был таким же – тонким, как свечка, но жилистым. В танце он одной левой забрасывал Ротонди себе на плечо и под одобрительный гомон: «Задай ей жару, парень! Взгрей ее как следует, чтоб добавки запросила!» - уносил со сцены. В этой маленькой пантомиме Чеккино всегда был дамой, а Серьга – кавалером. И после, оставаясь наедине, они тоже не менялись ролями.

На женщин – настоящих женщин – им нельзя было даже смотреть. Амет строго за этим следил. Испанца, шутившего и смеявшегося на рынке с молодой арабкой, высекли и сделали евнухом – в назидание прочим. Бедняга выжил после экзекуции, но малость тронулся умом. Повторять его подвиг никому не хотелось – и танцоры искали утешения в объятиях своих же товарищей.

Серьга выбрал Чеккино сам, пользуясь правом старшего. И опекал его. Не даром, конечно. Но что поделать? Любовь вообще корыстна.

На миг Ротонди даже почудился хрипловатый шепот приятеля: «Кралечка моя… душенька моя…» - аж щекам горячо стало! Он поймал себя на том, что беспардонно пялится на гостя и поспешно отвел взгляд.

- Был. В Тунисе… Почти два года… Двадцать чертовых месяцев… – лейтенант посмотрел на свою рубашку, потом – на рубаху шевалье и пожал плечами: - Но ведь моя – чистая… и сухая… Мне не жалко. Впрочем, можно разорвать на бинты вашу, а вы потом наденете мою… Давайте я… - он шагнул к Ронэ, намереваясь помочь, и вдруг, словно наяву, увидел, как смывает кровь с плеча Серьги.

Не после драки, нет. Были у них клиенты – любители игр с ножами и раскаленными углями.* Суфии… просвещенные… чтоб их!.. Он споласкивал окровавленную тряпицу в тазу и ругался сквозь слезы. А Серьга шептал сорванным голосом: «Не надо, душенька… Не плачь… Это только на вид страшно… А так – не больно. Истинный крест, не больно…» - и крестился здоровой рукой, по-своему – справа налево.

Чеккино зажмурился до боли, до цветных пятен перед глазами – и видение исчезло. Перед ним снова была знакомая обстановка: круглый стол, на котором стоял умывальный таз и подсвечник с тремя свечами, стул, со спинки которого свисал камзол гостя... И письмо – так соблазнительно выглядывавшее из-за отворота рукава: протяни руку да возьми.

*

* По воспоминаниям Эммануэля д'Аранды

Отредактировано Rotondis (2019-01-03 00:18:04)

+4

16

Двадцать месяцев. Невозможно оказалось не примерить эти слова на себя. Эти слова – и картины, которые за ними стояли. И потому что он смотрел на Ротонди не отрывая глаз, Теодор увидел, как тот переменился в лице. Как зажмурился. И в один миг он оказался на ногах, шагнул навстречу, протянул руку.

– Сядьте.

Они словно поменялись ролями – хозяин и гость. И Теодор подтолкнул Ротонди к своему стулу. Наполнил чью-то кружку, вложил ему в руку.

Двадцать месяцев. Даже думать об этом не хотелось, не то что представлять. Но его убили бы гораздо раньше, конечно.

Презрению помешало воспоминание. Комната, пропахшая кровью. Голые доски кровати, привязанный к ней человек. Тогда он даже не задумался. Отвел взгляд, занялся делом. Сейчас – сейчас он проверил свои воспоминания, содрогнулся и наполнил вторую кружку. Нет, он был прав: Кавуа повезло. Но храни Господь от такого везения.

+3

17

Ротонди послушно опустился на стул и отхлебнул вина, не чувствуя вкуса. Пелена перед глазами окончательно рассеялась, зато его бросило в пот, словно лихорадочного больного. Он утер лоб концом сорочки, которую все еще сжимал в руке, положил ее на колени, устроился поудобнее и слабо улыбнулся:

- Простите. Это все проклятая бессонница…

Письмо, занимавшее все мысли лейтенанта, уже перекочевало из камзола Ронэ в карман его штанов* и теперь жгло ногу, словно каленым железом. Он и сам не мог объяснить, зачем это сделал. Хотел потешить любопытство? Разогнать скуку? Или вспомнить, как они, идя на промысел, обирали рыночных торговцев?

Нет, до Мориски ему, конечно, далеко. В воровском ремесле Чеккино не был даже подмастерьем – так, желторотым учеником. Обычно он отвлекал лавочника, прицениваясь к разным товарам и торгуясь до пены у рта, пока остальные – тащили с прилавка съестное. Однажды его поймали и отвели к Амету, а тот – разукрасил ему задницу во все цвета радуги, и он еще неделю боялся присесть.

Хозяин кормил их очень скудно: сухая лепешка на завтрак и миска похлебки на ужин – если повезет. А не повезет – ляжешь спать на пустое брюхо. Вода – в колодце, посреди двора, пей – хоть залейся. Но одной водой сыт не будешь. По вечерам Амет недовольно рассматривал вылизанные до блеска чашки и восклицал:
- Много есть – вредно. Разжиреете и обленитесь! На что вы мне такими сдались? Мальчик должен быть хрупким, бледным и томным, будто невинная девушка.** А вы наели щеки и зады, как у гаремных женщин!
- Разжиреем, как же! – посмеивался  Серьга. – На его харчах! Тут ноги бы не протянуть. Эта басурманская свинья за свою шкуру трясется. Я, коли отъемся, все ребра ему пересчитаю, а покамест силенок не хватает.

Сил не было ни на что. Даже танцевать. От голода темнело в глазах. Мальчишки воровали сладости и фрукты у гостей, но получали по рукам. Утаивали от хозяина пару монет – и бывали жестоко биты.

Самые ловкие и миловидные – заводили себе богатых друзей и столовались у них. Те, кому везло меньше, – слонялись по городу, приставая к прохожим: «Отец, всего четыре аспра и тарелку каши.*** Я много чего умею – не пожалеешь». Те же, кто еще не совсем потерял стыд, чтобы отдаваться за кусок хлеба, – нанимались к туркам мыть полы и носить воду – по утрам, когда кофейня пустовала.

Да, вот времечко было! Чеккино невольно поежился, вздохнул и предложил бретеру:

- Давайте займемся вашей раной, шевалье. Я уже в полном порядке.

*

* Имеются ввиду те мешочки-"карманы", которые носились под одеждой. Брюки XVII в. были свободного кроя и позволяли это.
** Восточный стандарт красоты для юноши-возлюбленного - бледный ("отлитый из серебра", "частица луны"), с нежной кожей, стройный, узкобёдрый и слабый. Бардашей иногда специально не кормили несколько дней, чтобы сил сопротивляться не было. С этой же целью устраивали кровопускания.
*** Аспр - греческое название турецкой серебряной монеты акче. В начале XVII в. ее вес был 0,33 г. Дневной заработок водоноса составлял от 12 до 24 аспров. Портному за небольшую работу платили три или четыре аспра.

Отредактировано Rotondis (2019-01-04 15:43:31)

+3

18

Теодор посмотрел на свое плечо, хмыкнул и взял камзол.

– Оставьте, – рана уже не кровоточила, а перевязывать такое – только зря бинты тратить. – До свадьбы заживет. А вы знаете их язык? Стихи?

Ему хотелось спросить и о том, как Ротонди оказался в плену, но эта тема могла быть скользкой. Другое дело – стихи. И ему на самом деле было любопытно.

Дженнаро просил его сочинять по-итальянски. Теодор пробовал, и получалось… как у самого Дженнаро по-французски. Все слова на месте, рифмы в порядке, а чувства нет. Толком что-то вышло уже только в Неаполе, когда он познакомился с доном Франсиско. Испанский он тогда знал куда хуже, и итальянский, который дон Франсиско не знал вообще, вдруг стал своим. Как, почему? Поди знай.

        Волна несет волну от челнока,
        Погас маяк, и парус с ветром спорит,
        И как слова чужого языка
        Нас разделяют ветер, ночь и море.

        От губ твоих легли на жизнь круги,
        Востоком запад стал, и север – югом,
        И я случайно, словом, стал другим,
        Хотя не так, когда тебе стал другом.

+3

19

- Язык? – переспросил лейтенант. – Увы, нет. Всего несколько слов, по большей части ругательства, - он улыбнулся и снова поднес кружку к губам.

Когда бретер потянулся за одеждой, Чеккино лишь усилием воли заставил себя усидеть на месте и ничем не выдать своего беспокойства. Но Ронэ, по-видимому, не заметил пропажи. Пока что не заметил.

- В Тунисе мы говорили на невообразимой смеси испанского, итальянского и французского. Местные мавры неплохо понимают это наречие и называют его lingua franca – языком христиан. Настоящих турок там мало, корсары и солдаты – все больше вероотступники, не могущие и двух слов связать по-турецки. Даже наш хозяин, хоть и звался Аметом и носил тюрбан, был родом из Неаполя, – Ротонди усмехнулся. – Они не берут в рот ни капли вина, потому что их Пророк запретил им это, зато пьют водку. Они велят своим женам закрывать лица – чтобы не совращали прохожих – а сами бесчестят детей. Они зовут себя «челеби», просвещенными – и не знают ни строчки из своего Корана.* Все – как везде.

Кружка давно опустела, и Ротонди со вздохом отставил ее в сторону.

- Впервые услышав их язык – гортанный, рычащий, хрипящий – я подумал: он создан, чтобы проклинать. На нем нельзя говорить о любви. И стихи писать нельзя – это было бы кощунством. А потом оказалось – можно. Иногда он звучит очень ласково, надо только постараться.

Шевалье спрашивал о стихах, и Чеккино задумался. Пошляк, обжора и пьяница Абу Нувас, которого так любил Мехмед-ага – сморчок с козлиной бороденкой, завсегдатай их кофейни – совершенно не соответствовал сейчас его настроению. Почитать что ли Касмуну?** Но она была женщиной, и ее стихи в устах мужчины звучали бы странно.

- Я знаю песню, - сказал он, наконец, и с некоторым сомнением поглядел на Ронэ: - Только, бога ради, не подумайте дурного. Это просто песня… колыбельная... Tanum, tanum, ya habibi… Спи, спи, любимый мой, - он начал по-арабски, но сбился, не помня слов, и продолжил уже по-французски:

Речь твоя – ветер в речном камыше,
Ропот ручья, горлицы стон –
Странные мысли рождает в душе:
«Это все сон, глупый мой сон».

Тучи на небе ведут хоровод,
Прячет луна лик под чадрой.
Царь говорил: «Это тоже пройдет…»***
Спи, милый мой, спи, милый мой.

Знаю, намедни ты гнал меня прочь,
Вынул кинжал, крикнул: «Злодей!»
Я же услышал: «Спускается ночь –
Мною владей, мною владей!»

Ротонди пел совсем тихо, как и полагается петь колыбельную. Эту песню он слышал от Модены. Изакко говорил, что сочинил ее какой-то арабский поэт, чье имя вылетело у него из головы. Но Чеккино подозревал, что Модена просто не хочет сознаваться, что тоже пишет стихи.

На французский он переложил ее сам, уже на корабле. В последнюю ночь у этих чертовых берегов. Утром они отплывали на родину. Модена каким-то чудом разыскал его, поднялся на борт, и они прощались до рассвета. Изакко все собирался – и никак не мог уйти. А Чеккино – не мог его отпустить. А потом он незаметно для себя задремал, и когда проснулся – Модены рядом уже не было.

Тени на стенах ведут хоровод,
Плачет свеча, пляшет прибой.
Царь ошибался: ничто не пройдет.
Спи, милый мой, спи милый мой.

Спи… На губах моих привкус вины,
В небе ночном – отблеск зарниц…
Речь твоя – шепот соленой волны,
Шорох дождя, шелест страниц.

Лейтенант умолк, не глядя на бретера – не зная, что еще сказать, и не желая, чтобы гость видел его слезы. А когда справился с волнением, так же тихо произнес:

- Я ведь был моряком, шевалье. Правда, совсем недолго. Мы должны были бить турок, а вышло наоборот – это нам задали хорошую трепку.**** А после…

После была душная капитанская каюта, ухмыляющиеся рожи корсаров – и никто не пришел ему на помощь. Но рассказывать об этом Ронэ он не стал.

*

* "Челеби" - титул знатных господ и глав суфийских братств. У суфиев означало еще "возлюбленный" и было обращением к Аллаху. Другие значения - "благородный", "знающий", "одаренный умом", "ученый". С XVI в. начинает использоваться просто как вежливое обращение "господин", "сударь", "уважаемый".
** Абу Нувас (VIII - начало IX вв.) - арабский поэт, оставивший большое литературное наследие. Писал в разных жанрах, в том числе, и порнографию. Касмуна, дочь Исмаила-еврея - испанская поэтесса XI или XII в., писавшая по-арабски. До наших дней дошли три ее стихотворения.
*** Царь Соломон.
**** В начале царствования Людовика XIII Франция посылала корсаров под командованием Симона Танцора на борьбу с турками, однако он потерпел поражение.

Отредактировано Rotondis (2019-01-06 12:51:27)

+4

20

Теодор слушал, полуприкрыв глаза. И думал, что Ротонди лукавит. Кто бы решил петь ему колыбельную – рабу, в Тунисе? И улыбнулся на третьем куплете, но без насмешки. Странно было думать, что там тоже – любят, и тоже – так. До сих пор он не задумывался о том, что такие как Дженнаро могут любить по-настоящему. Хотя видел своими глазами, казалось бы…

«Разве она тебе не нравится?»

Она была женой Дженнаро. И все знали, что он безумно ее ревнует. И Теодор не знал, что делать, когда она, встретившись с ним во внутреннем дворике дворца, протянула ему розу.

– Вы Тодеро? – спросила она, очень четко выговаривая слова. По-тоскански, что он понимал куда лучше. – Новый друг Дженнаро?

Тогда он понял уже, что она спрашивала. Или думал, что понял. И разозлился.

– Друг, – сказал он. – Просто друг. Я попаду во второй круг ада, не в седьмой.

Он не ждал, что она поймет, но она поняла.

– Любовь, любить велящая любимым, – сказала она, закрыв глаза, – меня к нему так властно привлекла, что этот плен ты видишь нерушимым. Меня, кстати, тоже зовут Франческа.

Он ответил что-то, а она улыбнулась и пошла к фонтану. И он пошел за ней и сел на бортик рядом с ней, когда она предложила ему сесть.

Дженнаро пришел очень скоро. И был очень зол – настолько зол, что не смог это скрыть. И Теодор разозлился тоже, и они бы непременно разругались – если бы Дженнаро позволил. Но Дженнаро опомнился почти сразу. И попросил Теодора написать сонет для его жены.

– По-итальянски? Я не умею.

– По-французски.

– Зачем?

– Я так хочу. Ну же, Тодеро! Ты их пачками пишешь, а для нее – никак? Разве она тебе не нравится? Такая красивая женщина.

– Очень нравится, но…

Дженнаро улыбался – может, его смущению:

– Je le veux.

Он объяснил зачем – уже позже. И Теодор не смог отказать.

– Красивая песня, – сказал он вместо ответа. Жалость была оскорбительна, а что еще он мог сказать? Вы живы, вы целы и невредимы? Меня бы убили сразу? – Вы не думали… отречься?

Тоже – не самый тактичный вопрос.

+3


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Ночь, разделенная надвое. 20 января 1629 года, Монтобан