Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



«Не сотвори кумира…» – А металл? 11 марта 1629 года: Двое наемных убийц сговариваются об общем деле.
Дурная компания для доброго дела. Лето 1628 года.: Г-н де Лаварден и г-н де Ронэ отправляются в Испанию.
Едем! Куда? 9 марта 1629 года: Месье в обществе гг. де Ронэ и Портоса похищает принцессу и г-жу де Вейро.
Guárdate del agua mansa. 10 марта 1629 года: Г-н де Ронэ безуспешно заботится о г-же де Бутвиль..

Бутвилей целая семья… 12 марта 1629 года: Г-н де Лианкур знакомится с г-жой де Бутвиль.
Белый рыцарь делает ход. 15 февраля 1629 года: Г-н де Валеран наблюдает за попытками Марии Медичи разговорить г-на де Корнильона.
О тех, кто приходит из моря. Июнь 1624. Северное море: Капитан Рохас и лейтенант де Варгас сталкиваются с мятежом.
Высоки ли ставки? 11 февраля 1629 года.: Г-жа де Шеврез играет в новую игру, где г-н де Валеран - то ли ставка, то ли пешка.

Пасторальный роман: прелестная прогулка. Май 1628 года: Принцесса де Гонзага отправляется с Месье на лодочную прогулку.
Любить до гроба? Это я устрою... 12 декабря 1628 года: Г-н де Тран просит сеньора Варгаса о помощи в любви.
Кузница кузенов. 3 февраля 1629 года: М-ль д’Арбиньи знакомится с двумя настоящими кузенами, одним названным и одним примазавшимся.
Нет отбоя от мужчин. 16 февраля 1629 года.: М-ль и г-н д'Арбиньи подвергаются нападению.

Игра в дамки. 9 марта 1629 года.: Г-жа де Бутвиль предлагает свои услуги г-ну Шере.
Кружева и тайны. 4 февраля 1629 года: Жанна де Шатель и «Жан-Анри д’Арбиньи» отправляются за покупками.
Какими намерениями вымощена дорога в рай? Май 1629 г., Париж: Г-н де Лаварден и г-жа де Вейро узнают от кюре цену милосердия и плату за великодушие.
"Свинец иль золото получишь? - Пробуй!" Северное море, июнь 1624 г.: Рохас и Варгас знакомятся еще ближе.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календари эпохи (праздники, дни недели и фазы луны): на 1628 год и на 1629 год

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Мечты чужие и свои. Март 1629 года.


Мечты чужие и свои. Март 1629 года.

Сообщений 1 страница 20 из 26

1

После эпизода Раз - случайность, два - закономерность. Февраль 1629 года.
Окончание гаванской трагикомедии.

0

2

Свадьба превзошла все ожидание доньи Асунсьон. Словно бы Судьба, так долго бывшая для молодой испанки мачехой, вдруг решила побыть щедрой матерью. И те, кто хотел бы поговорить о поспешности, с которой дон Херонимо женился на сеньоре Домингес, и найти в этой поспешности что-нибудь, компрометирующее и даму и достопочтенного идальго, вынуждены были прикусить языки и переключиться на обсуждение роскоши приема, и красоты церемонии. В итоге все сошлись на том, что достойнейший дон Херонимо влюблен, влюблен, как мальчишка, что не удивительно, учитывая удивительную красоту его избранницы. А еще, как говорили, где-то там, в метрополии, у нее была знатная родня…

Дон Херонимо и правда демонстрировал все симптомы влюбленного, и Асунсьон, особа весьма неглупая, отвечала на его чувства своими. Он был в нее влюблен и решил не совсем благовидным способом принудить ее к замужеству. А она влюбилась в него почти сразу же. Нет, еще до того, как он сделал ей предложение руки и сердца, свидетелями которого были фрай Ренато и Ги де Лаварден. Да, сразу же, как только он попытался ее поцеловать.

Медовый месяц прошел именно так, как полагается пройти медовому месяцу, а потом дону Херонимо пришлось уехать на плантацию, и, стоя у дверей, еще махая вслед мужу платком, донья Асунсьен уже невольно предвкушала несколько дней разлуки. И того, что она ей может дать…
- Всемилостивый Господь и Пресвятая Дева Мария, дайте моему брату благополучно добраться до плантаций и вернуться домой в целости!
От резкого голоса донны Розы испанка невольно поежилась. Незамужняя сестра дона Хергнимо, увядшая сорокалетняя девственница, набожная, как целый монастырь урсулинок и желчная до невозможности осуждающе смотрела на слишком молодую и слишком красивую жену своего брата.
- Аминь, - отозвалась испанка, ходившая вокруг вредной донья Розы, как кошка вокруг сметаны. Но все ее попытки завоевать дружбу этой особы были обречены на провал.
Донья Роза была непреклонна.
Донья Роза была безупречна, от черепахового гребня, державшего черную мантилью над рано поседевшими волосами, до кончика черных же туфель.
Впрочем, одна слабость у этой дамы все же была…

- Как жаль, что дону Херонимо пришлось уехать так внезапно, - с некоторой досадой проговорила она, раскрывая веер и обмахиваясь им. – Я хотела… а впрочем, не важно…
Донья Роза, подозревавшая жену брата во всех смертных грехах, тут же вцепилась в эти слова, как голодная собака в кость.
- Что вы хотели?
- О, всего лишь пригласить к нам фрай Ренато. Он очень тяжело переносит здешнюю жару, вы знали, донья Роза? Но теперь, конечно, это неуместно…
Острое в каждой черточке лицо старой девы помягчело и расплылось улыбкой.
- Что же тут неуместного? Фрай Ренато ваш духовник, а кроме того, он известен своими добрыми делами…
И красотой.
И вниманием к ней, которое старое дева ошибочно приписывала своим увядшим прелестям.
Асунсьон скрыла улыбку за веером.
- Ну если вы так считаете…

Приглашение фрай Ренато было отправлено немедленно. Причем весь дом был уверен в том, что это донья Роза решила пригласить иезуита к ним на обед. Ничего не скажешь, благородный порыв. Воистину благочестивый.
Глядя в зеркало, испанка поправила белокурый локон, а затем подвеску с изумрудом – подарок дона Херонимо. Тому нравилось, как изумруды подходят к глазам жены.
О, да. Воистину благочестивый.

+1

3

Приглашение от доньи Асунсьон застало Арамиса в новом упадке сил душевных и телесных, и все усиливающаяся жара была тому не единственной причиной. О,  очаровательная испанка держала свое обещание, и дон Херонимо замолвил уже словечко перед капитаном «Сан Бартоломе», и двух французов возьмут на борт на полном довольствии до самой Севильи… но не о том томилась душа бывшего мушкетера, и не потому и сокрушался он, и радовался каждому дню задержки в Гаване, пока потрепанный по пути в порт галеон не будет готов выйти в море. Но дни шли, починка сменилась погрузкой, а еженедельные визиты в особняк дона Херонимо не приносили ничего кроме досады: донья Асунсьон была неизменно сдержана и любезна, как подобало супруге столь высокопоставленного лица, и фрай Ренато, расточая плоды своего красноречия разом перед ней и сухопарой доньей Розой, не всегда мог скрыть мелькавшее в его глазах сожаление, и тогда тем убедительнее звучали его речи - о тщетности всего сущего, о единственной достойно проведенной жизни - на службе у Создателя, о греховности мирского пути и стойкости избегавших его, пребывая в миру. Донья Роза, не слышавшая в его словах ничего кроме оправдания для своей потерянной юности, вздыхала и укалывала пальцы вышиванием - донья Асунсьон отвечала взглядами и молчала. Арамис хотел бы надеяться, что она хотя бы пропускала стежки, но не настолько он разбирался в женском рукоделии, чтобы что-то заметить.

Оттого был он в последнее время особенно суров к искавшим его внимания или духовного наставления чересчур юным прихожанкам, оттого дважды жаловался сегодня Лавардену на женскую суетность и оттого же, верно, встретил мрачным взглядом появившуюся на пороге его убогой кельи Пакиту. При виде протянутой ему обильно надушенной записки, впрочем, морщинка на его лбу разгладилась, и он поспешно сломал печать зеленого воска, украшенную розой - не голубкой, увы, но ведь и писала ему донья Роза, пускай донья Асунсьон и добавила внизу свою подпись!

Ответное послание было написано тотчас же, хоть на куда более худшей бумаге и без иной печати кроме облатки, и в час заката Арамис предстал перед двумя дамами во всем блеске, какой только может придать себе благочестивый монах: воротничок видневшейся из-под рясы сорочки сиял белизной, ремешки грубых сандалий сверкали, натертые салом, а ряса отчищена от пятен и заштопана так аккуратно, что, создавая впечатление аскетизма, не казалась потрепанной.

- Pax vobiscum, - обычным своим мелодичным голосом произнес он, переступая порог благоухавшей розами гостиной, и, задержав взгляд на украшавшем донью Асунсьон изумруде, глубоко вздохнул. Из всех смертных грехов Алчность всегда была ему наименее свойственна, но сейчас, в обществе доньи Розы, она, право, была бы куда предпочтительнее Похоти. - Благодарю вас за великодушное ваше приглашение, сеньорита… - он поклонился сперва старой деве, а затем молодой жене дона Херонимо. - Сеньора.

+1

4

Женщины по природе своей склонны тянуться к невозможному и желать несбыточного. Пусть испанка была благоразумна и осторожна, но женщиной-то она быть от этого не перестала. А уж рядом с фрай Ренато тем более. Разум твердил ей: хорошо, что он уезжает. За ней следят столько глаз, достаточно даже не вины, а тени вины, и все будет кончено. Чувства шептали о том, что слишком жестоко будет отпустить француза, не вкусив вместе с ним запретного плода, коль скоро им обоим этого так хочется. Один-единственный раз.
И разуму пришлось подчиниться.

Донья Роза в своей лучшей кружевной мантилье откровенно красовалась перед гостем, но Асунсьон охотно готова была уступить ей главную партию, чтобы убедительнее разыграть свою.
- Донья Роза попеняла мне, фрай Ренато, что я недостаточно любезна с вами и забываю о своем долге духовной дочери, простите великодушно.
- Именно так, - по-птичьи закивала головой сестра дона Херонимо, не чуя подвоха. – Вы всегда желанный гость в этом доме, фрай Ренато! Как вы поживаете? Вы что-то бледны! Выпейте немного вина, вино очень полезно для желудка!
Донья Роза захлопотала, усаживая француза в лучшее кресло (поближе к себе, разумеется), предлагая подушки, сладости на блюде и улыбаясь. Словом была одновременно и Марфой и Марией, готова была и служить и слушать, только бы взгляд этих красивых глаз был устремлен на нее.

- Позвольте, я сама налью вам вина, фрай Ренато, донья Роза права, перед обедом бокал вина как нельзя кстати.
Донья Роза как раз бросилась к двери, ведущей в обеденную залу, удостоверится, что все готово, серебро блестит, цветы в большой вазе благоухают. Что все жертвы в виде перепелов, рыбы, сладких пирожков и бульона, паштетов и соусов достойно быть принесен к алтарю ее красивого божества, так что испанка без труда сумела шепнуть фрай Ренато главное:
- Найдите возможность остаться на ночь.
Изумрудные очи Асунсьон обещали французу все, и даже больше, чем все.
Один лишь раз. А потом море разлучит их навсегда. Но воспоминания она будет бережно хранить в своем сердце.

+1

5

Человеческая ли душа столь несовершенна, или телесная ее оболочка искажает сущность божественного творения? Чем еще можно было бы объяснить, почему, принеся свою душу на алтарь Создателя, бывший мушкетер может тем не менее мучиться любовью к той, кого не раз уже клялся исторгнуть из своего сердца, и в то же время страдать по куда более близкой и ничуть не менее недосягаемой цели? Должно быть что-то духовное в этом влечении, или не вспоминал бы фрай Ренато снова и снова не только кармин ее безупречных губ, но и произнесенные ими слова утешения, не одни лишь изумруды загадочных глаз, но и сочувствие в них, не только дрожь, пробужденную во всем его теле единым прикосновением нежных пальцев, но и обещание, которое она скрепляла этим рукопожатием… И сегодня, встретившись взглядом с доньей Асунсьон, Арамис ощутил, как ожила в нем надежда, которую ему давно следовало похоронить в самых глубинах его сердца.

Один лишь взгляд - трепет темных ресниц - дрогнувшая улыбка. И вот, голос его зазвучал глубже чем всегда, во взгляде замерцал огонь, и нежность, которую он даже не пытался скрыть, доставалась теперь даже донье Розе - пусть темой для беседы каким-то образом оказалась весна и любовь, которую весна пробуждает во всем живущем - любовь, разумеется, истинно католическая, влекущая душу к создателю, сущее - к сути, творение - к Творцу. И бокал вина Арамис принял из рук очаровательной доньи Асунсьон с искренней благодарностью, потому что в горле у него пересохло - и не пролил при ее словах лишь потому, что она на миг удержала его руку в своей.

- Живым или мертвым, - шепнул он в ответ и, забывшись, поднял бокал в тосте. - За вас. За дам, прекрасных и милосердных… и добродетельных.

Озорство взмыло в нем, как взмывает к облакам воздушный змей, и он послал донье Розе многозначительный взгляд, прежде чем опорожнить бокал.

+1

6

Очевидно, донья Роза купалась в сиянии темных глаз красивого иезуита и уже сама едва ли не вслух благословляла отъезд брата на плантации и желала ему остаться там подольше. Вряд ли дон Херонимо одобрил бы в своем доме столь яростный приступ благочестия, и был бы совершенно прав, поэтому Асунсьон предоставляла своей новоиспеченной родственнице и дуэнье увязнуть в паутине собственных ошибок и собственных желаний. Сама же вела себя благоразумно, считая биения сердца до того счастливого мгновения, когда благоразумие можно будет отбросить вместе с одеждами.

Когда разговоры перешли в область совсем уж возвышенную,  дамы и фрай Ренато перешли в обеденную залу, к накрытому столу, вполне удовлетворявшую требованиям « panem et circenses».
- Отведайте бульона, - попросила гостя донья Роза после краской благодарственной молитвы.
Она уже предвкушала, как будет хвастаться перед знакомыми дамами тем, что красивый и добродетельный фрай Ренато обедал у нее, говорил с ней, был с ней любезен.  От этой любезности сестра дона Херонимо молодела лет на двадцать.
Она даже не задалась вопросом, отчего это жена брата так равнодушна к чарам фрай Ренато – равнодушна и правильно, у нее муж есть.
- Мы слышали, вы готовитесь покинуть Гавану, это будет огромной потерей для нас!
- Воистину, огромной, - подтвердила Асунсьон. – Но я понимаю, как вам не терпится вернуться на родину, фрай Ренато. Надеюсь только, вы не забудете нас в своих молитвах.

Слух о скором отъезде французов уже пронесся по Гаване и учинил опустошение в женских сердцах но его наверняка благословили ревнивые мужья и проницательные духовники этих дам. Красота – разрушительная сила, лучше, чтобы она действовала где-нибудь подальше от здешних берегов.

+1

7

Благоразумие доньи Асунсьон не передалось Арамису, который чувствовал себя в этот вечер пьяным без вина - что, однако, не помешало ему и пить, и выражать свое восхищение букетом. Извлекла ли донья Роза ради такого случая какую-то особенную бутылку из погребов брата или ему хватило приказа доньи Асунсьон, Арамис не был на седьмом небе лишь потому, что земля внезапно оказалась так прекрасна. Бульон был вкуснее амброзии, паштеты таяли на языке, перепелиная корочка хрустела на зубах, растворяясь пряными взрывами вкуса, и даже худое лицо доньи Розы, которое в обычное время напоминало ему о шипах в терновом венце Спасителя, сделалось внезапно одухотворенным, преисполнившись почти горней хрупкостью.

- И не только в молитвах, - заверил Арамис обеих дам, и его преисполнившийся печали взгляд, предназначавшийся изначально донье Асунсьон, благоразумно обратился на донью Розу. - Я нашел в этих диких краях такую отраду для сердца и души, которую не сыщешь в Старом свете, и если бы мое здоровье допускало, я остался бы здесь до того момента, когда Спасителю было бы угодно призвать к себе мою душу. Но братья мои полагают, и я с ними согласен, что это было бы эгоистично и недостойно, в то время, как в местах с лучшим климатом я мог бы принести большую пользу Ордену и делу Иисусову.

Он перекрестился и подложил донье Розе перепелиное крылышко, не забыв при этом и себя. Донье Асунсьон досталось прикосновение босой ноги под столом - и у грубых монашеских сандалий есть свои преимущества.

+1

8

Старая ведьма, похоже, готова была прослезиться от переизбытка чувств, растеряв всю свою чопорность. Впрочем, Асунсьон и не сомневалась, поскреби, как следует, самую строгую дуэнью, найдешь старую деву, которая всего то и хочет, что чуточку мужского внимания. Молодая супруга дона Херонимо не была женщиной злой или бессердечной, можно сказать, испанка старалась быть доброй, когда это возможно и когда это не идет в разрез с ее интересами. Поэтому она щедро предоставляла сестре мужа напитываться дождем внимания фрай Ренато. Отвечая, тем временем, фрай Ренато нежным прикосновением ножки под столом, стараясь сохранить при этом подобающее выражение лица.

- Ах, если бы вы могли остаться, - вздыхала донья Роза, которая была совсем не прочь каждый день обедать в обществе красивого и любезного иезуита. – Море так коварно, фрай Ренато, путешествия тяжелы и полны опасностей, вы подвергаете себя такому испытанию! В Гаване любят вас...
Увядшая жеманница бросила на француза короткий, но выразительный взгляд, перевести который Асунсьон не представило большого труда. «Гавана – это я», - вот что говорил этот взгляд доньи Розы.

- Мы не должны препятствовать осуществлению сердечных желаний фрай Ренато, донья Роза. – Коль скоро он знает, чего хочет, пусть судьба позволит ему это получить.
Донья Роза тяжко вздохнула, думая о том, что будь она помоложе и покрасивее, то можно было бы и посоперничать с этой судьбой за внимание монаха.

+1

9

Вспомнив все треволнения и лишения, которыми сопровождался его путь сюда, Арамис осознал внезапно, как точно, сама того не зная, обрисовала красавица-испанка причину, по которой он готов вновь бросить вызов судьбе. «Сердечное желание». Не расчет, не понимание, что здесь он не добьется большего нежели место главы какой-нибудь миссии, несущей туземцам слово божие, что всякий шаг в сторону с пути праведного будет мгновенно отмечен и учтен, что никогда ему здесь не опустить ладонь на эфес шпаги, что навсегда останется за морями та, чье пренебрежение отправило его сюда… Не понимание, но сердечная боль и притягивающая взор даль горизонта.

Как же далеко ему пришлось убежать, чтобы понять, как он хочет вернуться!

Если бы он мог остаться…

- Ах, сеньорита, - в его устах это обращение становилось почти ласковым, - нет нужды покидать Гавану, чтобы столкнуться с опасностью. Не далее как прошлой ночью… О, простите. Это неподходящая тема для беседы с дамами, и я, должен признаться, едва не нарушил при этом обеты.

Здесь фрай Ренато несколько покривил душой, ибо обеты он-таки нарушил, и не однажды, и вообще-то ему следовало бы об этом случае молчать, но как мог он устоять перед таким искушением - сразу увидеть восхищение и испуг в глазах доньи Асунсьон и сделать первый шаг к тому, чтобы его пригласили остаться на ночь?

+1

10

Слова фрай Рене произвели должный эффект на обоих дам. Донья Роза испуганно ахнула, молодая супруга дона Херонимо встревоженно взглянула на красивого иезуита, спрашивая взглядом же: что могло с ним произойти и почему она узнает об этом вот так, почти случайно? Гавана, конечно, не земля обетованная, здесь случались и драки, и воровство, но случались они, как правило, после наступления темноты и в тех кварталах, куда фрай Ренато бы не след наведываться – и в силу своего сана и по соображениям здравого смысла.
Или  у него было свидание? Испанка опустила глаза на стол, чувствуя укол ревности. Совершенно неуместный, но весьма болезненный…

А донья Роза раскудахталась, как испуганная наседка.
- Да что же это, фрай Ренато? Как? Нет уж, расскажите, я же не усну теперь, думая обо всяких ужасах! Неужели кто-то посмел… Но вы не пострадали?!
Асунсьон не удержалась, бросила на родственницу взгляд, весьма далекий от родственной любви.
- Вы так побледнели, донья Роза, выпейте вина.
- зато вы так спокойны… удивляюсь вашему хладнокровию, милая моя! Ах, фрай Ренато, если бы вы знали, какое у меня чувствительное сердце!
Молодящаяся кокетка трепетно прижала руку к черному шелку платья, туда, где с помощью всяких ухищрений вроде корсета, можно было угадать намёк на былые прелести.
- Это правда, - подтвердила Асунсьон, увидев во всем этом прекрасную возможность осуществить задуманное. – Уверяю вас, фрай Ренато, донья Роза не уснет этой ночью, не зная где вы, и что с вами.
- Именно! Поэтому, фрай Ренато, прошу вас остаться ночевать в нашем доме. Комнат, слава богу, тут достаточно.

Один долгий, красноречивый взгляд стал молчаливым обещанием фрай Ренато, и Асунсьон поспешно спрятала улыбку, пригубив вина.
Да благословит бог донью Розу и да утешит он ее в ее скорбях.
- Так расскажите нам о ваших злоключениях, фрай Ренато, прошу вас, - добавила она свой голос к горячим просьбам доньи Розы.

+1

11

Раскаиваясь уже, что выбрал столь грубый способ обеспечить себе комнату на ночь в этом доме, Арамис смог удержаться от рвущихся с губ извинений, лишь напомнив самому себе, что милосердие, таящееся в груди доньи Розы, никогда еще, насколько ему было известно, не изливалось на страждущих его бедняков. Быть может, затронув это высохшее с возрастом сердце, он сможет пробудить его для добрых деяний? Пути Господа неисповедимы, но тот, кто страдал сам, лучше чувствует и страдания других.

- Ваше великодушие, донья Роза… - вздохнул он и, метнув пламенный взгляд на донью Асунсьон как раз в тот момент, когда глаза ее золовки опустились долу в искреннем или притворном смущении, как бы спохватился: - И ваше, конечно, донья Асунсьон… Но это было бы неуместно. Я ведь француз, это может бросить тень на вас… на вас обеих. Мне ничего не грозит, я просто имел глупость пойти ночью в порт. Но долг требовал этого, а прочие братья… о, благоразумнее было бы дождаться утра, конечно.

Уточнять, что он, вопреки всякому уставу, захватил с собой кинжал, Арамис не счел нужным - и ведь он же говорил уже, что едва не нарушил обеты! Не совсем об этом, правда - но это были уже тонкости. Будь их здесь лишь трое, он, может, и не стал бы возражать, но вряд ли муж, уезжая, не оставил здесь глаза и уши, а прислуживавший за столом лакей прекрасно подходил на эту роль.

+1

12

Не слишком благородно, пожалуй, было позволять донье Розе загребать весь жар из огня страстей человеческих. Но даже если дон Херонимо разгневается на сестру за то, что в его отсутствие она привечала красивого француза, пусть даже давшего обеты целомудрия, то ей грозит только суровый выговор. К своей красивой жене он может быть гораздо суровее. Но, к счастью, на донью Розу можно было положиться – обаяние фрай Ренато ударило ей в голову, как хорошее вино, или, скорее, не в голову – а прямо в сердце.
- Ночью! В порт! Фрай Ренато, как же так можно?!
- В самом деле, фрай Ренато, - присоединила свой голос донья Асунсьон. – В этом мире столько людей нуждаются в вас, в вашем милосердии и вашей любви... вы должны беречь себя для всех нас!
- Именно так, - с жаром подхватила сестра дона Херонимо. На ее поблекших щеках заиграл румянец.

В молодости – подумала испанка – донья Роза, возможно, была даже хороша собой. Сейчас присутствие фрай Ренато вызвало к жизни призрак той женщины, которой могла бы стать почтенная дуэнья, если бы ей повезло любить и быть любимой.
- Поэтому я не хочу ничего слушать. Вы останетесь. Уезжая, брат возложил на меня обязанности хозяйки дома, - горделиво выпрямилась она с торжеством взглянув на Асунсьон. – И от его имени, фрай Ренато, я прошу... нет, умоляю вас остаться!
- Вы слышали? – повернулась испанка к слугам. – Донья Роза ясно выразилась – приготовьте комнату для фрай Ренато!

Она не сомневалась, что муж услышит подробности этого вечера и осторожность, с которой приходилось действовать, была испанке не слишком приятна. Но они приложили столько усилий, устраивая этот брак, что было бы чистым безумием допускать даже малейший риск заронить в сердце дона Херонимо ненужные подозрения.

+1

13

Арамис подавил невольный вздох облегчения - если бы его сомнения заставили донью Розу заколебаться, в его распоряжении были другие способы заполучить новое приглашение, однако прибегнуть к ним было бы неосторожно - не столько из-за него самого, он все же был мужчиной и не убоялся бы опасности, сколько из-за обворожительной доньи Асунсьон. Произнося слова благодарности, вновь адресованные в первую очередь почтенной донье Розе, Арамис улучил момент, чтобы присовокупить к новому скрытому скатертью прикосновению страстный взгляд, который не заметила бы ни «хозяйка дома», которая как раз обернулась, чтобы подтвердить приказ истинной его хозяйки, ни слуга, который почтительно его выслушал.

- Христос заповедовал нам любить друг друга, - скромно подтвердил Арамис, опуская глаза, чтобы не выдать себя вспышкой гнева. До сегодняшнего вечера он полагал, что, заключив брак, которого она желала, донья Асунсьон достигла предела своих желаний - в это мгновение он понял вдруг, что она сделала лишь первый шаг к своей цели, и увидел воочию тернии и шипы на ее пути. Взгляд ее сказал ему больше, чем она, верно, знала - не только о том, что ее сердце было отдано не мужу, но и о том, что ждет ее в браке, где она не ждала больше ни от кого помощи. Он уедет, а она останется - вечно подчиненная разочарованной и мелочной старой деве, без друзей, без единой души, которая поддержала бы ее в минуты страданий, вечно зависимая от своего умения нравиться… О, в чем-то это была судьба каждой женщины, но никогда прежде Арамис этого не видел, и сейчас, протягивая руку к блюду с жарким, мысленно решил, что хотя бы одно он еще может сделать - уронить значимость доньи Розы в глазах ее брата. Или… нет, изящнее будет дать донье Асунсьон выручить золовку, та не казалась ему умышленно жестокой… - Но приходится признать, что у одних это получается лучше, чем у других.

Он мог бы добавить к этому, что некоторых любить совсем несложно, но вряд ли взгляд его мог сделаться достаточно убедительным, чтобы донья Роза включила себя в их число - лесть, даже самая грубая, не должна быть неправдоподобной.

+1

14

Заполучив красивого духовника не только на вечер, но и до утра, донья Роза почувствовала себя на седьмом небе от счастья и потеряла всякую осторожность, одаривая фрай Ренато притворно-стыдливыми взглядами. В его бокале не заканчивалось вино, перед ним ставили самые лакомые кусочки, старая дева подробно расспрашивала француза о том, как проходят его дни, хотя с большим бы удовольствием узнала, как проходят его ночи. Не может же быть, чтобы такой любезный красавец хоть раз да не нарушил обеты…

Свечи плавились, усталые слуги переминались с ноги на ногу, стараясь делать это незаметно.
Донья Асунсьон, вздохнув, отставила недопитый бокал.
- Пожалуй, я оставлю вас, фрай Ренато. Я устала и отъезд дона Херонимо расстроил меня. Донья Роза позаботится о том, чтобы вы не скучали, а я прослежу, чтобы в спальне вас ждало все необходимое.
Донья Роза величественно махнула рукой, стараясь выглядеть доброй в глазах
- Идите, милая моя. И в самом деле, вы что-то бледны, отдохните как следует.

Будь старая дева чуть опытнее в делах сердечных и более внимательна к людям, то заподозрила бы неладное в том, как равнодушна молодая жена ее брата к несомненным достоинствам фрай Ренато.
Ей следовало бы знать, что ни одно замужество – ни счастливое, ни несчастное, не удержит молодую (и не очень) женщину от удовольствия немного погреться в лучах внимания и ласки, исходящих от красивого и галантного мужчины.
Но донья Роза этого не знала.

Отредактировано Асунсьон Домингес (2018-11-28 17:30:22)

+1

15

Даже исповеди, свои или чужие, не утомляли Арамиса настолько, насколько его утомила эта беседа с любознательной старой девой. Что он мог ей поведать, не погрешив против истины, не показавшись ни святым, ни грешником и притом не заронив в ее душу ни малейшего подозрения об истинных своих целях? А также, что куда важнее, пробудив совсем другие сомнения в неведомом, но наверняка присутствующем соглядатае? Дон Херонимо был влюбленным, но не дураком, и во внезапную страсть духовника своей жены к своей сестре не поверит, а стало быть, сам фрай Ренато должен был вне всех подозрений. И поэтому говорил он, по большей части, о детях, которых в Гаване было неисчислимое множество - о том, как легко они умирают, как далеки они от слова Божьего и о том, как нужна здесь даже самая простая школа.

- Миска жидкого супа, - говорил он, и в глазах его стояли настоящие слезы, - и несчастные эти создания не только проживут лишний день, но и услышат слово, без которого, словно сорванные цветы в пустыне, засыхают их нежные души. Но даже миска супа в день, каждый день, на каждого ребенка…

Он называл цифры и говорил о часах, которое знатные дамы проводят в скуке и праздности, об отвращении, которые те испытывают к чужой бедности и чужому несчастью, об истинной благотворительности и той мизерной помощи, которую он получает от тех, кто менее всех может позволить себе давать - о горсти муки, ложке масла, полене в огонь и руке, мешающей варево. И он был красноречив - как только мог быть, и те, кто слушал его - кто доливая вино и суп, кто забывая о своих обязанностях - могли бы заключить, что фрай Ренато вознамерился стать новым Венсаном де Полем, сделав из доньи Розы новую Луизу де Марильяк. Все - кроме доньи Асунсьон, которая знала лучше, и самой доньи Розы, для которой он сохранял во взглядах то особое тепло, которое может почувствовать лишь та, на кого обращены дорогие ей глаза. Для всех он был почти святым, но для нее - он сотворил смутную надежду, которую нельзя было ни озвучить, ни опознать. И из-за стола он поднялся со вздохом, который был почти непритворным.

- Простите мне, сеньора, я слишком много говорил и наскучил донье Асунсьон. Но если мои слова затронули ваше сердце, если оно проснется в ночи и скажет: «Иди и неси свет»… - он опустил сделавшийся смущенным взгляд. - Простите, я слишком увлекаюсь, это мой грех.

+1

16

Фрай Ренато мог бы вещать сейчас на арамейском, донья Роза все равно внимала бы ему с благоговением и восторженным блеском в глазах. Каждое его слово было жемчужиной, а взгляд тянул на полновесный золотой, и старая дева бережно собирала эти сокровища, чтобы потом доставать их из своей памяти и любоваться ими, вновь и вновь вспоминая этот вечер. Украшая его новыми подробностями, которых, возможно, и не было, но не стоит слишком строго судить ту, для кого воспоминания – единственная доступная радость.

- Вы заставили меня устыдиться, фрай Ренато, - со вздохом признала она, поднимаясь из-за стола. – Я слишком мало задумывалась о тех, кто нуждается в нашей помощи, но обещаю вам, я исправлюсь. Если вы укажете мне, кто из малых мира сего в первую очередь нуждается в помощи, то я завтра же сделаю все, что от меня зависит. Донья Асунсьон тоже будет рада присоединиться, я уверена. У моей невестки доброе, хотя и слегка легкомысленное сердца.
Добавив, таким образом, ложку перца в тарелку меда, и неодобрительно поджав губы в адрес жены дона Херонимо, донья Роза дала знак слугам убирать со стола.
- Позвольте я провожу вас, фрай Ренато. День был долгим, вам нужно отдохнуть.

Под черной кружевной мантильей сердце старой девы стучало так, что можно было опасаться за ее здоровье, но самой донья Розе казалось, что она не ступает по грешной земле, а парит по облакам. Конечно, она не допускала и мысли, что фрай Ренато нарушит ради нее обеты, она бы никогда не посмела… но несколько минут наедине с этим прекрасным и милосердным ангелом в уединении опочивальни…. она попросит у него благословения. Да. Фрай Ренато не откажет ей в добром напутствии.

Слуга нес подсвечник, освещая путь госпоже и ее гостю.
- Что донья Асунсьон? – спросила она.
- Донья Асунсьон уже почивает, - был краткий ответ.
Прекрасно. Просто прекрасно.
- Вот ваша спальня, фрай Ренато… позвольте, я удостоверюсь, что все сделано как должно…

Донья Асунсьон, разумеется, не спала. Она приготовила комнаты для фрай Ренато, затем ушла к себе – слуги это видели и подтвердили бы на присяге, что госпожа была так утомлена, что сразу уснула. А потом, выждав время, испанка покинула супружеское ложе. Закутавшись в длинный темный плащ поверх белого ночного одеяния, она пробралась в покои гостя.
Разве не обещала она французу, что все необходимое будет ждать его в спальне?

+1

17

На то, что отведенная ему спальня не окажется пустой, Арамис надеялся с того момента, как услышал эти слова, и сейчас сердце его пропустило удар. О, донья Асунсьон была умна и предусмотрительна, и с ним в комнату мог войти слуга, и она должна была это понимать, но люди - равно мужчины и женщины - склонны к ошибкам. Нет, он не смел рисковать - тем паче что с доньи Розы сталось бы и заглянуть за полог, и, чего доброго, удостовериться, что между стеной алькова и кроватью подмели как следует.

- Донья Роза, ваше великодушие… - голос Арамиса непритворно дрогнул. - Но я не могу позволить… я все же мужчина.

Румянец, окрасивший его щеки, не был краской стыда - он ведь не лгал, каждое слово его могло бы быть продиктовано благочестием - но картина, представшая на миг в его воображении, образ прекрасной женщины, желающей соблазнить монаха, пробудила в нем чувства, столь же несовместимые с его обетами, сколь и способные лишить его всяческой осторожности.

- Я хотел сказать, - неубедительно поправился он, - что эта спальня, пусть лишь на одну эту ночь, сделалась спальней мужчины, и ваша репутация, сеньорита… в том смысле, что вы не сможете уже говорить истинно, что не были… не входили в спальню… мужчины, который не является вашим родственником. Подумайте о том, что вы не сможете солгать, о том, какие выводы… Нет, простите.

Он вынул одну из свечей из подсвечника в руке слуги и перешагнул через порог - готовый в любой момент обернуться и задержать слишком гостеприимную хозяйку, если она станет настаивать.

+1

18

От мысли, что красивый мужчина (пусть и лицо духовное) мог счесть ее угрозой своему целомудрию, донья Роза преисполнилась почтительным восторгом. Нет, ей не пришло в голову, что фрай Ренато двигают какие-то иные причины кроме озвученных. Но сочла, что фрай Ренато разглядел в ней что-то... что-то скрытое от менее проницательных глаз (о, эти глаза француза, каждый их взгляд воистину ложился на сердце старой девы огненной печатью).

- Конечно, - прошептала она, восторженно глядя на предмет своего платонического обожания.- Я не подумала... конечно, вы правы, фрай Ренато. Не стоит давать пищу пересудам. Люди так грубы, они не понимают... не могут понять движений более благородных сердец, которые...
Тут донья Роза несколько запуталась в силлогизмах и предпочла оборвать мысль и фразу, опасаясь сказать слишком мало или слишком много. О слуге она забыла, а тот умело изображал из себя немой канделябр, сливаясь со стеной.
- До завтра, до завтра, фрай Ренато, пусть сны ваши будут так же прекрасны, как ваше сердце!
Взглянув еще раз с обожанием в красивое лицо своего кумира, донья Роза поспешила уйти, унося с собой смутные мечты о чем-то несбыточном, но желанном...
Слуга степенно поклонился монаху, отдал ему свечу и исчез, растворился в темноте дома, который уже погасил огни, накинул полог из тишины, обрывков чьих-то снов, тропической духоты, которая заползала даже сквозь плотно прикрытые ставни.

А что же донья Асунсьон? Испанка слышала разговор, кусала губы, разрываясь между весельем и досадой – у них было так мало времени, а донья Роза все не унималась. Но право же, кто бы заподозрил в этой высохшей дочерна розе хоть какие-то соки жизни... Встав, на всякий случай так, чтобы ее нельзя было сразу заметить, войдя в спальню, она терпеливо дождалась, когда ее родственница утолит свою тоску по прекрасному.
- А мне вы позволите, фрай Ренато, быть этой ночью в вашей спальне... в спальне мужчины? – прошептала она, когда француз запер дверь, выступив из тени, светясь в полумраке комнаты белизной сорочки и светлым золотом волос.
Можно ли было бы поступить иначе?
Можно.
Но нужно ли?

+1

19

Свеча в руке Арамиса задрожала, пуская в пляс две тени - на алой обивке стен одинаково бордовые для женщины в белом и мужчины в черном. Он был уверен, что она здесь или появится позже, но при виде этой выступившей из полумрака сбывшейся надежды у него перехватило дыхание.

- Да, - прошептал он. - Мой ангел, мое спасение… моя погибель.

Спасение для тела, погибель для души - некоторые сказали бы, что фрай Ренато слишком буквален в своих комплиментах, но сам он знал, что не лукавит - и что будет жестоко раскаиваться в своем падении, вновь ища узкий и тернистый путь в царствие небесное… но это будет завтра. Ну, может, послезавтра, когда вновь нахлынет отчаяние и океан, отделяющий его от дома, покажется безбрежным, а все его честолюбивые мечты - крепостью, выстроенной из песка, и на песке, и у самой кромки прибоя. Но это будет потом, а сейчас на красивом лице Арамиса читался только беспредельный восторг - который, впрочем, не помешал ему ни задвинуть засов за спиной, ни отставить свечу. А что в обожании, с которым он поднял пламенный взор на донью Асунсьон, опускаясь на колени у ее ног, было что-то языческое, так ведь любовь, которую мы испытываем к ближнему - или, точнее, к некоторым ближним - бывает порой Эросом.

+2

20

Эта ночь должна была стать их наградой и их прощанием. Единственная ночь, которую они оба могли себе позволить, но тем насыщеннее был ее вкус, вкус страсти, непроизнесенных признаний, молчаливых обещаний. Постель, заботливо приготовленная для гостя, приняла их, и это ложе греха было совсем не похоже на супружеское ложе доньи Асунсьон. Там был долг – в том самом высокопарном смысле, который употребляли строгие матроны со строгим же лицом. К том уже испанка понимала, как важно сделать счастливым мужчину, который дал ей свое имя. Тут же – исполнившиеся желания, тем более сильные, что любовники их тщательно скрывали от окружающих, а порой и от себя.

Донье Розе не спалось. Растревоженные чувства заставляли ее вертеться на подушках, внушая образы, которые вгоняли ее в краску. Она пробовала молиться, но и во время молитвы перед ее глазами вставал образ фрай Ренато, окруженный неземным каким-то сиянием...

Всхлипнув и перекрестившись, старая дева накинула просторное домашнее платье поверх ночного одеяния и осторожно вышла из своей спальни, испуганно оглядываясь по сторонам. Что она делает? А если кто-то узнает? Но, с другой стороны, что плохого в том, что она спросит у фрай Ренато о том, удобно ли ему, все ли у него есть?
Подкравшись к двери, она постучала и прислушалась. Показалось ей, или нет, что за дверью раздался стон?
- Фрай Ренато, - прошептала она, боясь говорить громко. – Это я, донья Роза... с вами все хорошо?

Донья Асунсьон, как раз в эту минуту прилагавшая все усилия, чтобы фрай Ренато было хорошо, замерла, а потом уткнулась лицом в подушку, глуша смех. Но право же, это смешно...

+1


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Мечты чужие и свои. Март 1629 года.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC