Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Месье ухаживает за принцессой де Гонзага. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Девица из провинции. 4 декабря 1628 года, особняк де Тревиля: М-ль де Гонт знакомится с нравами мушкетерского полка.
Парижская пленница. 3 февраля 1629 года: Г-жа де Мондиссье и г-н де Кавуа достигают соглашения.
Любопытство - не порок. 20 января 1629 года: Лейтенант де Ротонди вновь встречается с г-ном де Ронэ.
После драки. 17 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль и г-жа де Вейро говорят о мужчинах.

Нежданное спасение. 3 февраля 1629 года: Королева приходит на помощь к г-же де Мондиссье.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Убийцы и любовники. 20 января 1629 года. Монтобан.: Г-жа де Шеврез дарит г-ну де Ронэ новую встречу.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
О чём задумались, мадам? 2 февраля 1629 года: Повседневная жизнь четы Бутвилей никогда не бывает скучна.
Мечты чужие и свои. Март 1629 года: Донья Асунсьон прощается с Арамисом.
Страж ли ты сестре моей. 14 ноября 1628 года: Г-н д’Авейрон просит о помощи г-на де Ронэ.

Попытка расследования. 2 февраля 1629 года, середина дня: Правосудие приходит за графом и графиней де Люз.
Рамки профессионализма. 17 декабря 1628 года: Варгас беседует с мушкетерами о нелегкой судьбе телохранителя
Оборотная сторона приключения. 3 февраля 1629 года: Шевалье де Корнильон рассказывает Мирабелю о прогулке королевы.
О встречах при Луне и утопших моряках. 9 января 1629 года.: Рошфор докладывает кардиналу о проведенном им расследовании.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Любопытство - не порок. 20 января 1629 года. Монтобан


Любопытство - не порок. 20 января 1629 года. Монтобан

Сообщений 21 страница 32 из 32

1

Ротонди - из эпизода Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня
Теодор де Ронэ - пока неизвестно.

Отредактировано Rotondis (2018-11-21 17:25:29)

0

21

- Сударь, вы… - лейтенант поперхнулся на полуслове. Он, действительно, не предполагал встретить Ронэ так скоро. И даже растерялся на миг: два года назад, в салоне мадам де Рамбуйе, шевалье показался ему тонким и остроумным собеседником. Язвительным, насмешливым, но отнюдь не грубияном! Видно, сейчас поэт был слишком зол, чтобы подобрать рифму поизящней.

Не то, чтобы Чеккино смутило выражение, которое употребил шевалье. Ханжой он не был и в обморок от крепкого словца не падал. Чай, не трепетная барышня, при которой даже «ноги» сказать нельзя, а только – «милые страдальцы» и никак иначе! Но согласитесь, совсем нелестно услышать в свой адрес подобный «комплимент».

Минутой ранее он почти был готов признать свою вину. Хотя нет, это вряд ли. Если кто-то из них двоих и должен был извиниться, то это Ронэ. Может быть, Чеккино попытался бы обратить все в шутку и тем самым избежать дуэли. А, может быть, принял бы вызов, не тратя лишних слов. Он не успел еще решить. Но теперь его словно окатили ледяной водой, которая смыла все остатки раскаяния.

Не сводя глаз с бретера, Ротонди опустил правую руку на эфес шпаги, а двумя пальцами левой зажал нос:
- Фи, сударь! Возможно, мои стихи и неумелы, зато от ваших – дурно пахнет!.. – и жеманным тоном заправской кокетки продолжил: - Я, и правда, ждал тебя ближе к вечеру. Не знал, что ты любишь предаваться нежным забавам по утрам. Но я к твоим услугам, mio dolce!

Отредактировано Rotondis (2018-11-23 22:36:41)

+3

22

– Да, это моя любимая рифма, bemìo, – согласился Теодор. Продолжил вновь по-французски: – Если бы вы появились часом раньше, мы могли бы поразвлечься с Ларразе, он, право же, очень хорош. Но сейчас я уже сменил рапиру на шпагу.

Ротонди – фамилия не помогла бретеру его вспомнить – никак не мог знать, что такие намеки Теодора не задевали. И что много лет назад, в Падуе, ближайшим его другом и покровителем был такой же «флорентиец». Которому было тогда не больше лет, чем Теодору сейчас. И если бретеру и было чего стыдиться в той давней дружбе и о чем жалеть, то хотя бы в предательстве он себя упрекнуть не мог. Хотя, сказали бы многие, только благодаря уму Дженнаро.

И воспоминание это, ядовито-горькое как подгнивший грецкий орех, ничуть не помешало ему закончить:

– Мужчин, видите ли, я люблю только сталью.

*

Bemìo - мой милый, венецианский диалект

+2

23

- Жаль, - по губам итальянца скользнула легкая усмешка, и взгляд его стал далек. О чем он думал, о чем жалел? О дурном ли вкусе шевалье де Ронэ? Или о том, что друзьями им никогда уже не стать?

Жаль, что кому-то из них придется умереть в такой прекрасный солнечный день. До чертиков жаль! Ротонди не боялся смерти, но и не искал ее. И хотя в дурную минуту с его губ нередко срывались полные горечи слова, что, мол, все ему опостылело, и белый свет не мил, - правды в этом не было ни на грош.

- Не беспокойтесь, сударь, я предпочитаю шпагу рапире, - вздохнул лейтенант, оставляя насмешливый тон. - И надеюсь, что не разочарую вас. Вы тут давно, шевалье, - добавил он, помедлив, - и, наверняка, знаете какое-нибудь укромное местечко, где нас не потревожат?

Чеккино шагнул в сторону, уступая бретеру дорогу, и вдруг спросил, опять переходя на “ты”:

- Скажи, ты, в самом деле, никогда не играл во флорентийские игры? Даже в школе? Или... - он прикусил губу, вспомная белое, как мел, лицо Ронэ, - или играл, но тебе не понравилось? Знаешь, это ведь может быть совсем по-другому, не так, как... - Ротонди, не окончив фразы, махнул рукой, словно говоря: “Пустое, не обращай внимания!”

Он больше не кривлялся и не паясничал. Давешний испуг шевалье разбередил старую рану, и она разнылась - точно больной зуб от холодной воды. Это может быть совсем не так... Не так, как с ним обошлись тогда в кофейне. Не так, как с Ронэ мог поступить его обидчик. Нет, полно, это просто разыгравшееся воображение! Напридумывал себе черт знает что!

Чеккино кашлянул и несколько нервозно улыбнулся бретеру:

- Идем? Покажешь мне дорогу?

Отредактировано Rotondis (2018-11-28 15:45:25)

+4

24

– Здесь вам не Париж, – отозвался бретер. Не без сарказма, но тоном несколько рассеянным. Словно по привычке, а не с намерением задеть. – И мы с вами оба – не люди герцога. Нам никто не будет мешать.

Дженнаро… Внешне Ротонди на него совершенно не походил – Дженнаро не был красавчиком, выглядел старше своих лет и говорил обычно размеренно. Так, что к нему невольно начинали прислушиваться. Но этот вопрос… и это «ты»… Никто бы не посмел – ни спросить такое, ни так спросить.

В тот вечер в библиотеке горело столько свечей, что Теодору стало не по себе – бесчисленные язычки огня среди скопления книг и древних рукописей не могли не тревожить. И Дженнаро был один, что было совсем уж непривычно.

– Садитесь, Тодеро, – перстни итальянца сверкнули, когда он указал на обычное кресло провансальца небрежным взмахом руки. В золотом свете пламени кожа его казалась особенно бледной, а бездонные провалы глаз – особенно темными. – Наливайте. И там есть еще ветчина. И хлеб.

Теодор подчинился, хмурясь.

– Что случилось, сударь?

– Ничего. Пока – ничего. Кстати, – итальянец приподнял бокал в приветствии. – Я давно уже хочу попросить… спросить. Позвольте мне перейти на «ты».

Это был не вопрос. И Теодор лишь кивнул. Теперь уже всерьез встревоженный. И следующие слова Дженнаро его тревогу ничуть не утишили. «Я не хочу, чтобы тебя убили». Слишком зло это было сказано.

– А что, кто-то решил заплатить за мою голову, сударь?

– Дженнаро, – поправил тот. И перешел на родной язык. – И «ты», Тодеро. Ты. Ты ведь вчера опять дрался.

Теодор, недоумевая, кивнул.

– Из-за меня.

– Ничуть.

– Из-за меня, Тодеро. Ты этого просто не понял. Ты дружишь с моими друзьями, ты бываешь у меня почти ежедневно, остаешься на ночь. Люди делают выводы.

Теодор оцепенел. Чувствуя себя так, словно все эти свечи запылали внезапно у него под кожей. И опомнился, лишь когда вино из накренившегося бокала в его руке пролилось к нему на колени.

– Cazzo!

– Выпей, – посоветовал Дженнаро. С обычной своей дружеской иронией – но на «ты». – И поешь. Страдать на полный желудок можно почти так же успешно, как и на пустой.

Теодор даже не улыбнулся. Но каким-то неуловимым образом стыд, неловкость, презрение – к себе, к Дженнаро – не ушло, но отступило. Позволив ему наконец заговорить:

– Я… я не знал.

– Выпей, – повторил Дженнаро. – И сядь. Если ты хочешь проткнуть меня шпагой, я дам тебе такую возможность завтра, а если ты боишься, что о тебе подумают… то, сам понимаешь, еще одна ночь под моим кровом ничего не изменит.

Теодор обнаружил, что стоит. Подчинился. И снова встал, чувствуя, как на место растерянности приходит ярость.

– Не странно ли, – задумчиво сказал Дженнаро, – как мало значат для тебя и моя дружба, которой ты, как будто, так дорожил, и мои поступки до сих пор в сравнении с тем, что я делаю у себя в спальне?

– Это… не так, – прошептал Теодор.

– Да? Я не хочу потерять твою дружбу, Тодеро. Но чтобы тебя убили из-за меня… этого я хочу еще меньше. Если одному из нас суждено оказаться после смерти в двенадцатом кругу ада, то пусть это буду не я.

Минутой ранее Теодор думал, что не бывает большего стыда. Теперь оказалось, что бывает. И он снова сел. И снова наполнил опустевший бокал. А когда поднял глаза, увидел, что Дженнаро протягивает ему свой.

Дженнаро тоже спрашивал, пробовал ли он. Не в тот вечер, позже. И совсем не так.

Опомнившись, бретер обнаружил, что они уже не только вышли из дворца, но и почти дошли до Козьего лужка – любимого местечка местных задир. Коз на нем, кстати, обычно не было. Не было и сегодня.

– Что до твоего вопроса, мой милый, – сказал он по-тоскански, сбрасывая плащ и накидывая его на ближайший куст, осыпавшийся дождем капель, – то нет. И не хочу.

Любому другому он сказал бы, что его тошнит от одной мысли. Но Ротонди… он мог оценить храбрость, которая требовалась для такого вопроса.

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-11-28 20:07:36)

+4

25

Лейтенант окинул рассеянным взглядом место, выбранное для поединка, приговаривая в полголоса:
- Неплохо, совсем неплохо…  – не так, чтобы очень далеко от дворца, но и зевак, охочих поглазеть на драку, тут не будет.

Пока они шли, солнце спряталось за налетевшими с севера тучами, словно тоже не желало мешать дуэлянтам. Что ж, тем лучше. А вот пожухлая трава, влажная от утренней сырости, могла сослужить дурную службу. Чеккино задумчиво повозил подошвой сапога по земле: «Черт! Этак поскользнуться недолго!»

Слова шевалье заставили его вздрогнуть: право, он и не ждал ответа. О таких вещах люди обычно никому не говорят… Разве что, духовнику на исповеди – и то не всегда. И уж, конечно, не врагу, с которым готовы скрестить клинки! Бретер вполне бы мог посоветовать не в меру любопытному итальянцу засунуть свое любопытство в то самое место, что в гостиной мадам де Рамбуйе именовалось «нижним лукавым». Но не посоветовал. И, кажется, даже не обиделся.

Сам Чеккино пересказывал историю своих бедствий много раз: сперва монахам в лазарете – еще в Тунисе, затем капуцинам, приютившим вчерашних невольников в Марселе, потом – лекарю, которого нашел ему дядя, еще позже – судейским в Шатле, пока эта горькая повесть не навязла у него в зубах.

Он затвердил ее, как прилежный школяр затверживает урок, как актер – заучивает роль. И странное дело – так даже стало легче. Будто все это произошло не с ним, будто он вычитал об этом в какой-то старинной книге. С годами воспоминания о рабстве и вовсе поблекли, сменились новыми. Только по ночам он, как и прежде, будил слугу криком, а после – никак не мог вспомнить, что же ему снилось.

Ротонди поднял голову и вдруг по-мальчишески задорно улыбнулся своему противнику – без вызова, без бравады. Просто так, точно они не поубивать друг друга собрались, а поупражняться в фехтовальном мастерстве. Скинул и аккуратно свернул  плащ, поискал, куда бы его положить, чтобы не намочить и не замарать. Вздохнул и, по примеру Ронэ, набросил на торчащий рядом голый куст. Туда же отправилась шляпа. Потом обнажил клинок и отсалютовал бретеру:     
- Господин де Ротонди, лейтенант гвардейцев кардинала, к вашим услугам, шевалье!

Отредактировано Rotondis (2018-12-01 23:00:27)

+5

26

Теодор приподнял бровь.

– Ну вот, – вздохнул он. И вспомнил, что Ротонди только приехал. И совсем не за этим. Но дагу все-таки достал тоже. – Теперь мне придется вас убить. А то Кавуа решит, что я образумился.

Первый укол – в лицо – он лишь обозначил. Перешел затем к финтам и защите. И нужно было быть очень хорошим фехтовальщиком, чтобы увидеть, что любую из немногочисленных своих атак он сумел бы сдержать. И то, что ему не пришлось этого делать, говорило в пользу итальянца. Хотя крайне не понравилось бретеру и затянуло развязку – до ускорившегося дыхания и привычных сомнений в своем решении. Пока Теодор не выбил шпагу из рук Ротонди. Наступил на нее первым. И сломал ударом каблука.

– На будущее, – сказал он. – Не пренебрегайте рапирами. Что за черт, Кавуа вас так не любит?

Технику Кавуа он знал хорошо. Видел ее у Витерба. И капитан сам давал понять, что учит своих людей. Но не Ротонди, похоже. Ничего похожего.

+3

27

Прежде чем Ротонди успел дотянуться до шпаги, толедская сталь жалобно звякнула под каблуком бретера, и клинок сломался у гарды. Лейтенант вскинул голову, провел пятерней по волосам, убирая со лба налипшие пряди. Потом усмехнулся одним краем рта, став удивительно похожим на Шлемиля – маску мантуанской комедии, что плачет и смеется одновременно.

Когда в 1613 году Арлекин со своей труппой вновь посетил Францию по приглашению Марии Медичи,* публика в Бургундском отеле чуть животики от смеха не надорвала, наблюдая за похождениями чудака Шлемиля. Лопоухий иудей в старомодном черном платье, нелепой шапчонке, съехавшей на затылок, и очках, висящих на самом кончике орлиного носа, приводил парижан в полный восторг.

Шлемиль был ходячей катастрофой: все у него в руках билось, ломалось и взрывалось. Он вечно строил какие-то немыслимые прожекты – и вечно оставался на бобах. Каждый считал своим долгом пнуть его, обозвать или спустить на него собак. Даже супруга корила беднягу последними словами и не скупилась на колотушки. Однако Шлемиль не унывал. Только улыбался своей кривой улыбочкой да насвистывал какой-нибудь субботний гимн.

Его речь была щедро сдобрена немецкими и древнееврейскими словечками – и это тоже было внове. Раньше со сцены еще никто не говорил по-еврейски. Зрители простодушно веселились, многого не понимая. А отец Чеккино то и дело хватался за сердце: Шлемиль очень зло и очень опасно шутил – над Церковью, над монахами, над королями и их министрами – и зал смеялся вместе с ним, не ведая, над чем смеется.

Конечно, нашлись и те, кому спектакль не понравился. Среди них был, к примеру, член королевского совета, Пьер де Ланкр, требовавший запретить постановку.** Мол, враги веры Христовой и без того слишком вольготно чувствуют себя в Париже. Но королева была довольна представлением – и протестующие голоса быстро умолкли.

А вот Чеккино еще долго дулся на Шлемиля. На другое утро после спектакля к нему намертво приклеилась эта обидная кличка. Куда ни придешь – везде: «Шлемиль! Шлемиль!» Где, спрашивается, он, ловкий, тонкий, гибкий, будто лоза, цветущий юноша – таким, верно, был Иосиф в дни своего отрочества – а где этот увалень? Сравнили тоже! Но даже madrina – и та, ласково похлопывая крестника по щеке, посмеивалась: «Наш придворный шлемиль!»

Теперь Ротонди, запыхавшийся, вспотевший и всклокоченный, с кислой улыбкой на лице, действительно, напоминал растяпу из итальянской комедии.

«Нет, Ронэ прав: надо срочно возобновить занятия у Марино. Я, положительно, теряю форму!.. Кавуа?.. – Чеккино с неподдельным уважением посмотрел на своего визави. – Выходит, Ронэ дрался с пикардийцем и остался жив? Тогда он вдвойне опасный противник!»

– Господин капитан испытывает ко мне смешанные чувства, *** – туманно ответил лейтенант и тут же переменил тему: – Что за сарабанду вы тут устроили, шевалье? Мы, черт возьми, не в бальной зале! Жалели меня, бились вполсилы, а потом еще и отчитали, как несмышленого ребенка?

Впрочем, продолжения схватки Чеккино не желал. По крайней мере, не теперь. Неделя, проведенная в дороге, бессонная ночь накануне, да и сама дуэль порядком его вымотали. К тому же, он невольно проникся симпатией к бретеру и в глубине души был рад, что обошлось без кровопролития. Поэтому постарался, чтобы его слова прозвучали не слишком дерзко.

*

* Мантуанская труппа "Фидели" ("Верные"), гастролировавшая в Бургундском отеле в 1613-1618 гг., была наполовину еврейской. Тристано Мартинелли (Арлекин), на самом деле, не являлся ее руководителем, однако Марии Медичи почему-то нравилось его так называть. В 1601 г. Арлекин выступал на празднествах в честь бракосочетания Генриха IV. Также королева стала крестной матерью нескольких из детей Мартинелли. Создателем образа недотепы Шлемиля был актер и драматург Симон Базиле (Шимон-Шлумиэль). В мантуанских комедиях, действительно, звучала речь на "юдише тайч" - еврейско-немецком языке.
** Пьер де Ланкр - судья Парламента Бордо, участник охоты на ведьм в Лабурдане в августе 1609 г. Позднее вошел в совет при Людовике XIII. Крайне неприязненно относился к евреям.
*** Mens sana. 26 января 1629 года, ближе к вечеру

Отредактировано Rotondis (2018-12-03 06:31:37)

+4

28

В проницательность Ротонди Теодор не поверил. Понять по манере незнакомого противника, дерется ли он вполсилы, попросту невозможно. А поводов ожидать подобной снисходительности у итальянца не было.

– Смешанные чувства? – удивился бретер. – Ну надо же!

Несмотря на насмешливый тон, итальянцу он где-то даже слегка сочувствовал. Дженнаро говорил и об этом – со злостью, которую обычно скрывал. «Это весы, Тодеро. И все, что я есть – все, кроме одного – все лежит на одной чаше».

– Кавуа оказал мне услугу, – Теодор убрал ногу. И пошел за своими вещами. – Я думал вернуть долг вами. Не рассчитал. Простите за прямоту, Ротонди – о чем вы только думали? Затевать дуэль с наемным убийцей – вам что, жить надоело? Любовник изменил?

Обыкновенно ему бы и в голову не пришло спрашивать. Но в упреках итальянца ничего обыкновенного не было. И заключить по его словам, что тот знает, с кем имеет дело, было несложно.

+4

29

«О чем вы только думали?» – этот вопрос Чеккино слышал неоднократно. От отца, от дяди, от монсеньора. И каждый раз – у него не было ответа. Не было и сейчас. Не говорить же Ронэ, что он до последнего надеялся, что дуэли не случится. Драки он не хотел: какой от нее прок? Ну, положим, ранил бы он шевалье. Так мнение бретера о его стихах от этого нисколько бы не изменилось! И, вообще, кто придумал эту глупость, будто пролитая кровь смывает бесчестье?

Все, чего ему хотелось, – поскандалить всласть. Позубоскалить, поглумиться, довести врага до белого каления (о, в сём Чеккино не было равных!) – и улизнуть безнаказанным. Он не сомневался, что Ронэ не ослушается приказа Лавалетта. Покинет Монтобан еще до вечера, как миленький.  О том, что возмездие может настигнуть его так скоро, лейтенант попросту не задумывался.

А позже, когда Ротонди едва не поцеловал шевалье, он совсем уже не думал – он был словно в горячке. Наваждение какое-то! Нет, Чеккино и прежде случалось терять голову от страсти. Но влюбиться в Ронэ? Откуда бы такая блажь? Лейтенант поднял с земли эфес своей шпаги, повертел его в руках и с досады зашвырнул подальше в кусты. Только безответной любви ему сейчас не хватало!

- Я немного фаталист, шевалье, – сказал он в спину бретеру. – Убей вы меня сегодня – значит, так мне предначертано, и ничего тут не попишешь!

Подобрал плащ, с сожалением отмечая темные пятна на бирюзовой подкладке, отряхнул от дождевых капель шляпу, и зачем-то добавил:

- А любовника у меня нет… уже давно.

Насмешливое «Если хочешь, можешь им стать» – так и не прозвучало, но лукавые искорки в глазах итальянца все же вспыхнули:

- Вам не стоило меня бояться, шевалье, – там, на террасе. В этом дуэте я всегда пою женскую партию.

Отредактировано Rotondis (2018-12-07 15:10:03)

+3

30

Мало что было свойственно Теодору меньше, чем слепая покорность воле рока. И на признание Ротонди он ответил недоуменным взглядом. Кто поддается, идет ко дну – в воде ли, в жизни.

Он вспомнил вдруг потрескавшиеся плитки пола под щекой, звон в ушах, чужой ботфорт на своем запястье, боль, от которой сами разжимались пальцы, и, хуже всего – ждавшее его будущее. Не смерть, унижение.

«Отделать... Как следует».

Сейчас у него была его шпага. И, держи он ее сейчас в руках, Ротонди умер бы раньше, чем понял бы, что его ждет.

Но в руках у него была шляпа.

И он резко выдохнул и нахлобучил ее на голову.

– Право, Ротонди. Вы ухаживаете с изяществом булонского мерина. Если среди ваших так принято, то понятно, отчего муза от вас бегает. Я мужчина, напомнить еще раз? Если мужчина говорит «нет», это значит «нет».

Он научился говорить «нет», не задевая – потому что этого хотел Дженнаро. Но это было давно и неправда, и иногда даже казалось забавно – пока не утонуло в крови. Во Франции все было иначе – и он давно уже не был мальчишкой. Но как он смотрел тогда…

– Разве она тебе не нравится? Такая красивая женщина.

– Очень нравится, – он не знал, куда девать глаза. – Но…

– Je le veux, – сказал Дженнаро. С обычной своей смешинкой в голосе и лукавой улыбкой на полных губах.

Нет. Ничего общего.

*

Je le veux – фр. Я так хочу

+4

31

- Я даже не пытался… - карие глаза лейтенанта широко распахнулись, - ухаживать… то есть…

Ухаживали обычно за ним, а он благосклонно принимал подарки и прочие знаки внимания. Ну, или вредничал и строил из себя недотрогу – смотря по настроению. Такое положение вещей всех устраивало. И Теофиля, и Серьгу - земля им пухом! И Модену… *

Где-то он теперь бродит, неприкаянная душа? Снова подался в Египет? На Святую землю? Лежит сейчас в каком-нибудь караван-сарае, трясется в ознобе, и денег на кейф у него нет? Без этой отравы ему совсем худо, черт бы ее побрал! Ах, Изакко Модена, может статься, ты давно уже покинул сей бренный мир и перебрался в лучшую обитель?

Семь лет назад он неожиданно прислал письмо. Ну, как письмо - всего пару строчек на дешевой бумаге. Передал с братом – тем самым Марино, что нынче держит фехтовальный зал на улице Сент-Оноре. Писал, что вернулся на родину, что помирился с отцом. Чеккино от всей души порадовался за венецианца. А недавно узнал от Марино, что Изакко не прожил под родительским кровом и двух месяцев. Видя, что сын не оставляет своих дурных привычек, мессир да Модена** указал непутевому отпрыску на дверь. Мол, если позоришь отцовские седины, гуляя по мужским борделям, - то хотя бы делай это там, где тебя никто не знает.

Серьга когда-то помог Чеккино выжить в плену, обучил всем тонкостям ремесла куртизана и танцора. Всему, что знал и умел сам. Заставил хозяина обратить на него внимание. Убедил, что новый раб достоин большего, чем карьера портовой шлюхи. Если бы не Серьга, он бы точно погиб. Подцепил бы какую-нибудь заразу. Или сошел бы с ума, как Порченый,*** и тихо угас. Или повесился бы, не выдержав мучений. В общем, Серьге он был обязан жизнью и душевным здравием.

А вот Модена научил его тому, чему не смог научить Серьга. Любить. По-настоящему, до слез, до дрожи во всех членах, до замирания сердца. И получать удовольствие от любви – когда внутри тебя будто вспыхивает сноп пламени, рассыпаясь искрами по телу. Модена говорил, что нечто подобное испытал Адам, когда Творец вдохнул в него дыхание жизни.**** Недаром древние называли любовников «вдохновителями». Изакко Модена стал для него таким вдохновителем… Хотя и был порядочной свиньей! И язвой, каких еще поискать! И стихи его высмеивал… совсем, как Ронэ…

Ротонди  тоскливо вздохнул, осознав, что попытка извиниться вышла неуклюжей. Ах, черт! Он не в силах объяснить бретеру всего. Ни про Модену, ни про Тунис… Ни про то, что никогда не стал бы его домогаться. Что там, у дворца, это была просто шалость, глупая шутка и только! Ронэ, чего доброго, оскорбится еще больше.

- Я понимаю слово «нет», шевалье, - Чеккино поднял руки в примирительном жесте,  - хотя вам, конечно, могло показаться иначе. Я лишь пытался сказать… В общем, не важно…
Лейтенант облизал губы, чувствуя, что во рту у него пересохло: как часто его собственное «нет» оставалось неуслышанным!
- Обещаю вам более не касаться этой темы, - он коротко кивнул шевалье на прощание. – Пойду искать сбежавшую музу, если позволите.

Впрочем, сперва ему следовало найти кардинала де Лавалетта и передать, наконец, письма монсеньора.

*

* Реальное лицо. Изакко да Модена (род. 1593 г.) - венецианец, дворянин, по вере - иудей. В 14 лет был выгнан отцом из дома за недостойное поведение - за то, что "поступал по обычаям юношества" (в другом прочтении - "по обычаям девиц"). Тринадцать лет прожил на Востоке. В 1629 г. еще жив. Марино да Модена (род. 1601 г.) - браво. Описывался, как храбрец. Около 1621 г. в ссоре убил своего знакомого. Его самого тоже сочли мертвым. Скрывался в доме своего покровителя - графа де Гамбара. То, что он крестился и бежал во Францию, - уже мое допущение.
** В XVII в. в Италии это обращение еще использовалось.
*** Реальное прозвище одного танцора.
**** Иудейские мистики сравнивали отношения Бога и человека с отношениями любовника и возлюбленного.

Отредактировано Rotondis (2018-12-09 12:21:21)

+4

32

Теодор едва не сказал, что не найдет. Но сдержался. Не по доброте душевной, а потому что рисковал скомпрометировать герцогиню. Как музу, с которой тот его оставил. И к которой он, быть может, опоздал.

– Не забудьте, – ответил он. Почти без иронии – насколько умел.

И, спеша по узкой улочке к реке, куда выходил сад епископского дворца, опять вспоминал. Деревенскую свадьбу отчего-то, куда они приехали всей компанией, сопровождая старую синьору Дзабарелла и ее похожую на прозрачную волчицу кузину. Деревенского юношу, который глаз не отводил от блестящих синьоров, и черноглазую толстушку, которую тот обнимал свободной рукой – с которой он и ушел. Втроем, с Дженнаро, покачиваясь, под общий хохот и соленые шуточки. И Дженнаро свистнул ему, обернувшись – как подзывают собаку, и только в глазах его была просьба. И неспешный рассвет на берегу ручья, которым он любовался один. Не глядя на спящую под его плащом женщину, возвращаясь взглядом то и дело к двум сплетенным телам на траве – как когда-то, в беспредельно далеком детстве, бегал смотреть на виселицу: и смотреть противно, и глаз не отвести.

Потом улица кончилась пустырем, а в прошлом Дженнаро встретил его взгляд.

Эпизод завершен

+3


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Любопытство - не порок. 20 января 1629 года. Монтобан