Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Месье ухаживает за принцессой де Гонзага. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Девица из провинции. 4 декабря 1628 года, особняк де Тревиля: М-ль де Гонт знакомится с нравами мушкетерского полка.
Парижская пленница. 3 февраля 1629 года: Г-жа де Мондиссье и г-н де Кавуа достигают соглашения.
Любопытство - не порок. 20 января 1629 года: Лейтенант де Ротонди вновь встречается с г-ном де Ронэ.
После драки. 17 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль и г-жа де Вейро говорят о мужчинах.

Нежданное спасение. 3 февраля 1629 года: Королева приходит на помощь к г-же де Мондиссье.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Убийцы и любовники. 20 января 1629 года. Монтобан.: Г-жа де Шеврез дарит г-ну де Ронэ новую встречу.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
О чём задумались, мадам? 2 февраля 1629 года: Повседневная жизнь четы Бутвилей никогда не бывает скучна.
Мечты чужие и свои. Март 1629 года: Донья Асунсьон прощается с Арамисом.
Страж ли ты сестре моей. 14 ноября 1628 года: Г-н д’Авейрон просит о помощи г-на де Ронэ.

Попытка расследования. 2 февраля 1629 года, середина дня: Правосудие приходит за графом и графиней де Люз.
Рамки профессионализма. 17 декабря 1628 года: Варгас беседует с мушкетерами о нелегкой судьбе телохранителя
Оборотная сторона приключения. 3 февраля 1629 года: Шевалье де Корнильон рассказывает Мирабелю о прогулке королевы.
О встречах при Луне и утопших моряках. 9 января 1629 года.: Рошфор докладывает кардиналу о проведенном им расследовании.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Любопытство - не порок. 20 января 1629 года. Монтобан


Любопытство - не порок. 20 января 1629 года. Монтобан

Сообщений 1 страница 20 из 32

1

Ротонди - из эпизода Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня
Теодор де Ронэ - пока неизвестно.

Отредактировано Rotondis (2018-11-21 17:25:29)

0

2

Епископ Монтобана, Анн де Мюрвьель, соваться в город опасался. И Лавалетту тоже посоветовал остаться в Монтеше. Кардинал совету не последовал. Приняв гостеприимство герцога де Рогана, поселившегося в епископском дворце. И мадам де Шеврез Теодор оттого видел почти ежедневно. Что душевному покою отнюдь не способствовало.

Сам Роган оказался человеком на редкость приятным. На вкус бретера, конечно – который не мог не оценить обстоятельства их знакомства. И последовавшее за оным предложение перейти к нему на службу. Которое он не мог ни принять, ни отвергнуть. Отговорился он нынешней службой у Лавалетта. Охотно избавил его светлость от молодого полковника де Монтелика, чересчур навязывавшего свое внимание герцогине. И несколько растерялся, когда она после этого прониклась к нему некоторой симпатией. Тоже не обошедшейся без последствий.

Но к середине января жизнь вновь стала скучной. Несмотря на южное солнце и отражающий синеву бездонного неба Тарн. На насмешки герцогини де Роган и походную библиотеку герцога. И только мадам де Шеврез…

Стоя на террасе дворца, увитой плющом и диким виноградом, Теодор мысленно тряхнул головой. Снова пообещал себе не думать о мадам де Шеврез. Зная, что и это обещание не сдержит.

        Я вижу небо сквозь твои ресницы
        И свой предел – во тьме твоих зрачков,
        Я слышу в стуке сердца звон подков
        И знаю, что ты не придешь проститься.

        Ты странница в любви, а я – страница
        В твоем путеводителе; таков
        Итог. И чувству, сколь ни велико в
        Моей душе, найдется в ней гробница.

        Пройдет печаль. Как летний дождь в лесу,
        Огнями слез ловя лучи заката,
        Как жизнь пройдет, минута. Как по льду,

        Как по воде – и канет в ней. Ни су
        Не стоя, неразменного дуката
        Дороже. Но пройдет. И я пройду.

Звук шагов отвлек его внимание. И бретер повернул голову к появившемуся на террасе незнакомцу. Который, судя по свидетельствам трех из пяти чувств, ехал долго и быстро.

+3

3

По дороге в Лангедок не случилось ничего примечательного. Все было, как обычно бывает зимой: засыпанные снегом и оттого безликие городишки, похожие друг на друга, как две капли воды, капризы погоды, дешевые гостиницы, сырые простыни и непонятная безвкусная стряпня на ужин, лишь отдаленно напоминавшая жаркое. А поутру – снова в галоп.

Никакого разнообразия – скукотища! Даже поссориться толком ни с кем не удалось. Но, может, оно и к лучшему: меньше всего Ротонди сейчас бы хотелось застрять в каком-нибудь клоповнике с раной в боку да с лихорадкой. Впрочем, без курьеза не обошлось, но Чеккино не был самим собой, не угоди он в историю.

Путники заночевали в Монтеше, хотя до Монтобана оставалось не более четырех лье. С утра, не прекращаясь ни на минуту, моросил мелкий колючий дождик вперемешку со снегом. Дорогу окончательно развезло, лошади устали, да и сами всадники порядком утомились и продрогли.

Трактир встретил их теплом, веселым треском поленьев в очаге, аппетитными запахами, доносившимися с кухни, чудны́м окситанским говором и взрывами смеха, то и дело раздававшимися в зале. Однако стоило Пьеру снять шляпу и стряхнуть с нее налипший снег, как разговоры тут же смолкли. Завсегдатаи оставили кто – недоеденный суп, кто – недопитое вино и с неприкрытым интересом уставились на белокурого паренька, сушившего платье у огня. Рябой великан, сидевший ближе всех к очагу, подался вперед: 
- Эй, малой, подвинься, ты мне камин загораживаешь!
Пьер заморгал белесыми ресницами и, не найдясь с ответом, огляделся в поисках господина. По зале прокатилась волна смешков.
- Отойди, говорю! – повторил верзила, грузно подымаясь с места. – Или ты не только куцеухий, а еще и глухой? Так я тебе уши-то прочищу, мне не сложно.
Чеккино, беседовавший с трактирщиком, подоспел как раз вовремя: еще секунда – и не миновать бы Пьеру трепки!
- Э, любезный, тебе, я вижу, приглянулся мой лакей? – тон лейтенанта был вкрадчивым, но ладонь уже легла на эфес шпаги. – Так ты попроси по-хорошему, глядишь – и не откажет. Пьер у нас – золото!
Разум верзилы был уже изрядно затуманен винными парами, и до него не сразу дошло, на что намекает этот лощеный господинчик, с мягкими, будто у девушки, манерами.
- Эээ, - только и промычал он, багровея и морща лоб. На изрытом оспой лице отразилась напряженная работа мысли, потом мутные глазки сузились, превратившись в щелочки, а на бычьей шее вздулись жилы: - Да я тебя!.. Да вы оба у меня!.. Содомиты-безбожники!..
- Тише, тише, любезный! – засмеялся Чеккино, отскакивая в сторону. - Не дай Бог, тебя еще удар хватит, а мне потом - оплачивать услуги лекаря.
Вмешался трактирщик, скороговоркой шепнув что-то великану на ухо, – тот шумно выдохнул, тяжело осел на скамью, процедив сквозь зубы:
- Звиняйте, ваша милость, бес попутал, - и недобро зыркнул на Пьера, поспешившего спрятаться за хозяйской спиной.
Трактирщик, поминутно извиняясь, мямлил что-то про каго,* которых на юге не жалуют, и обещал подать обед наверх, в комнату.

Каго – вот в чем было дело! Ребенком Чеккино слыхал об этом проклятом народце и даже встречал их, приезжая в отцовское поместье. Рассказывали про них разное, по большей части – страшилки. Будто мрет вокруг них все живое, будто они плюются ядом, как змеи, будто порчу могут наслать. Отец  лишь махал рукой, слыша подобные глупости: «Бобé мáйсес!»** Но Пьер – как же ему это раньше в голову не приходило – Пьер, и вправду, напоминал каго: невысокий, бледный, точно склянку с пудрой на себя опрокинул, и глаза – блеклые, почти бесцветные, словно выгоревшее летнее небо. Такой любого южанина до трясучки доведет! Эта мысль развеселила лейтенанта, и он подмигнул хозяину:

- Мы будем обедать в общей зале! И горе твоему трактиру, милейший, если обед придется нам не по вкусу. Мой слуга не каго, он цыганский оборотень: передушит тебе ночью всех кур да гусей и перережет всех лошадей на конюшне!***
Видно, сказано это было достаточно громко, потому что в зале вновь воцарилась гробовая тишина. Глухо стукнула об пол и разлетелась на мелкие черепки глиняная миска, выскользнувшая из рук мальчишки-лакея. Двое постояльцев залпом осушили свои кружки и засобирались в дорогу. Цыган уроженцы юга боялись пуще каго.

Одутловатое лицо трактирщика посерело:
- Конечно, ваши милости… Как будет угодно вашим милостям, - он походя отвесил ротозею подзатыльник и отправился на кухню: – Обед не заставит себя ждать, я лично прослежу.

Рыбное суфле, вопреки ожиданиям, оказалось выше всяких похвал: сочное, ароматное, не пригорело и не превратилось в размазню. Да и вино было недурным – Чеккино блаженствовал. Еще бы Пьер не ныл под ухом: «Зря вы это, сударь. Как бы и впрямь беду не накликать», - все было бы совсем хорошо.

Ах, Пьер! Сколько ереси было у него в голове! Он верил, будто луна душит младенцев, оставленных матерями спать при открытых ставнях. Верил в нежить, пьющую людскую кровь. В ходячих мертвецов, что навещают своих вдов по ночам и делают им детей. Таскал с собой сушеное крыло летучей мыши – от дурного глаза – и называл своего бога Дэвэл.**** Ротонди не препятствовал ему и не пытался переубедить. Он и сам был несилен в догматах веры.

Но Пьер напрасно тревожился: за ночь никакой беды не случилось. И, отдохнув, на рассвете они покинули город, к немалой радости бедняги-трактирщика и его домашних.

Приехав в Монтобан, лейтенант без труда отыскал епископский дворец, который, как ему уже было известно, ныне занимал герцог де Роган. Поручив своему слуге и герцогским конюхам заботу о лошадях, Чеккино поднялся на террасу – да так и остолбенел. Верно говорят, помяни нечистого – и он тут как тут. Накликали-таки на свою голову!

Обернувшийся к лейтенанту худощавый шатен с повязкой на глазу был не кем иным, как насмешником из салона мадам де Рамбуйе. Не зря, выходит, его имя показалось Ротонди знакомым! Ну-ну…
- Доброе утро, шевалье де Ронэ! – лейтенант расплылся в улыбке, словно встретил не заклятого врага, а доброго друга, с которым не виделся много лет. – Чудесная нынче погода, не то, что вчера, правда?

*

* Каго (cagot) - парии Южной Франции и Бретани, по их собственным словам, потомки катаров. Часто у них отсутствовали ушные мочки (результат близкородственных браков), что и породило прозвище "круглоухие", "куцеухие". Подвергались жесточайшим преследованиям. В первой половине XVII в. положение каго несколько улучшилось (они стали заниматься торговлей, ремеслами и даже приобретать земельные наделы), но ненадолго.
** тайч. "бабушкины сказки"
*** Жители Южной Франции (и вообще многие европейцы) подозревали цыган в оборотничестве. Кроме того, Пьер, действительно, - цыган-альбинос и, по цыганским поверьям, - дитя вампира и смертной женщины.
**** "Дэвэл" по-цыгански - "бог". Из-за схожего звучания это слово воспринималось европейцами как "дьявол". На самом деле, европейские цыгане давно уже не были язычниками, а тем более - дьяволопоклонниками. Они христиане, хоть и нередко пренебрегали церковными таинствами, такими как крещение и венчание.

Отредактировано Rotondis (2018-11-13 14:52:03)

+2

4

Человек менее самоуверенный смутился бы. Извинился бы, конечно. Сказал бы – краснея, может – что не узнал сразу, но… Или еще не узнает. Или что подзабыл имя. Или обстоятельства знакомства. Теодор еще несколько лет назад заявил бы прямо, что собеседника не помнит. Но чему-то он все-таки научился.

– Мне повезло больше, сударь, – ответил он. Слегка щурясь – хотя солнце стояло сбоку. – Здесь и вчера было ясно.

И почти тепло. Так что упражнялись они в одних рубашках, и синяков на руках у него сегодня хватало. Как и у шевалье де Ларразе – который, впрочем, выиграл. И вчера, и сегодня – и уверенность Теодора в том, что в настоящем поединке он бы Ларразе заколол, не уменьшала его досаду.

– Чем могу быть полезен?

+2

5

Улыбка итальянца стала еще радушнее. Он догадывался, что собеседник его не узнаёт, но держался Ронэ превосходно, и Чеккино – придворный с младых ногтей – не мог этого не оценить.

- Однажды вы уже оказали мне услугу, шевалье, - кивнул он. – В салоне прекрасной Артенис два года тому назад, помните? Вы преподали мне урок изящной словесности, - лейтенант прикрыл глаза:

Я повстречал тебя, Ювал:
Под звуки лиры и кимвала
Заря в свои права вступала
И таял утренний туман.
Не Антиной, Ионафан –
Цыган – душа таверны!
Солгал бы я, коли сказал,
Что ты красой не уступал
Любимцам древних…

- Кажется, вы тогда нашли мой слог чересчур напыщенным, а размер – слишком вольным? Или мне изменяет память? – голос итальянца дрогнул, выдавая нешуточное волнение, и Чеккино в который раз проклял свою дурную натуру: ну, какого дьявола, он чуть не плачет перед этим Ронэ?! Эх, не зря сеньор Гарсиа, его лекарь, повторял: «У вас женская душа, мальчик мой. Женская душа, заключенная в мужском теле. Отсюда – все ваши беды!»

- Я благодарен вам за эту науку, шевалье, - лейтенант вдохнул полной грудью, борясь с подступающей истерикой. Прохладный утренний воздух отрезвил его, и приступ миновал, не успев начаться: - Честное слово! – тут бы Ротонди и прикусить язык, но его уже несло: – Я хотел просить вас о продолжении… - Чеккино выдержал драматическую паузу, - наших занятий… гм, поэзией. Но, боюсь, ничего не выйдет! Мне теперь недосуг: я ищу кардинала де Лавалетта. Срочная депеша из Парижа. А после – у нас не будет времени. Вы, как я слышал, возвращаетесь в столицу? – спросил лейтенант самым невинным тоном.

Отредактировано Rotondis (2018-11-14 20:24:59)

+2

6

Если Теодор и не помнил стихи, которые читал новоприбывший, то его мнение о них не изменилось. И если, любезности ради, он и попытался это скрыть, у него не вышло.

– В этот раз я добавлю свое отвращение к выбору темы, сударь, – усмехнулся он. И мягко шагнул навстречу незнакомцу, в котором предполагал кого-то из круга де Вио. – Что, несомненно, объясняет и недостатки формы – liquor urnam format. Позвольте предупредить вас, сударь.

Если он и жалел сейчас, что, по примеру прочих в этом дворце, не носил в его стенах шпагу, то осторожнее его это не сделало.

– Если я отправляюсь в Париж, то только по приказу или разрешению господина де Лавалетта. Если у вас сложилось иное мнение, сударь, оставьте его при себе.

Вывод напрашивался: срочную депешу Лавалетту из Парижа мог послать только монсеньор. Который вызывал его обратно. И сказал об этом этому придворному хлыщу, не умевшему, похоже, держать язык за зубами. И хотя явное волнение, с которым тот вспоминал об их знакомстве, смутило бретера, долго муки совести его не терзали. Чему намек на скорый отъезд немало способствовал.

*

Liquor urnam format – лат. Жидкость определяет форму сосуда.

+2

7

- Напрасно, шевалье! – Ротонди бесшумно рассмеялся и тоже двинулся навстречу бретеру, отвечая дерзостью на дерзость и вызовом – на вызов. Плакать ему больше не хотелось. Недавнее волнение, теснившее грудь, сменилось какой-то отчаянной веселостью.

Теперь они стояли до неприличия близко. Наклонись лейтенант чуть вперед – он бы ощутил на щеке дыхание своего визави. И эта близость кружила голову, словно тунисское зелье.* Близость и та угроза, что исходила от шевалье. Впрочем, нет, еще не угроза – пока только предупреждение.

Итальянец отметил про себя, что де Ронэ безоружен, и снова усмехнулся, скрестив руки на груди:
- Вы беретесь судить о теме, шевалье, не вникнув в ее суть. Я бы советовал вам вначале изучить предмет нашего спора… - Чеккино отступил на шаг и сделал в воздухе неопределенный жест, - на практике, так сказать. Возможно, тогда вы перемените свое мнение к лучшему.

Никто ведь не поймет,
Покуда, не вкуси́т,
Как сладок спелый плод,
И как вино пьянит!

Он сделал еще шаг назад, не переставая улыбаться:
- А после – приходите, и мы поговорим о форме и о содержании, о жидкостях и о сосудах, о дурных и о хороших стихах!

Тут лейтенант не сдержался и прыснул со смеху, довольный удачным каламбуром: завсегдатаи «Флорентийки» именовали «сосудом» rectum – да простят нас читатели за столь неизящные подробности. Впрочем, шевалье де Ронэ было извинительно этого не знать.

*

* опиум

Отредактировано Rotondis (2018-11-16 21:42:40)

+2

8

Теодор не отступил. И лишь дернувшимся углом рта обозначил, сколь неприятна ему была такая близость. Чуть запрокинул голову, чтобы продолжать смотреть в лицо собеседнику. Чье имя по-прежнему не мог вспомнить – хотя стоило бы.

– Сочувствую, сударь, – сожаления в голосе бретера не слышалось. И во взгляде читалась одна лишь насмешка. – Вы только подтверждаете снова, что все музы – женщины.

Он мог бы сказать еще, что не вчера родился. Или – что нет нужды отбирать еду у жука-навозника, чтобы знать, что она не придется по вкусу. Но что-то в глазах этого смуглого красавчика напомнило ему Дженнаро. И оттого он сменил тему – слегка.

+2

9

Мари де Шеврез не пришлось разочароваться в своих ожиданиях, Герцог де Роган тепло принял свою красивую родственницу. Менее тепло ее приняла герцогиня де Роган, но это, как раз было ожидаемо. Нельзя, знаете ли, одновременно нравиться и мужьям и женам. В Монтобане герцогиня де Шеврез снова почувствовала себя в своей любимой стихии – кардинал де Лавалетт, герцог де Роган послания из Англии, доходившие таинственными путями через третьи, пятые руки… Английские друзья не забыли о ней, и это было приятно. Граф Холланд слал свой нежный привет, золото и уверения в том, что они добьются ее полного прощения и  возвращения в Париж – и дай-то бог… Словом, жизнь была полна до краев и оттого прекрасна.
Эта жизнь, подобно капризной реке, почти разнесла по разным берегам Мари де Шеврез и Теодора де Ронэ...
А короткую любовную связь с кардиналом герцогиня умело свела на нет, без неловких сцен и неприятных объяснений, которые могли бы испортить впечатление об их маленьком приятном взаимном приключении.

Она думала о Париже. Этим утром, собравшись на прогулку – герцог де Роган и кардинал де Лавалетт снова уединились для бесконечных переговоров – она думала о Париже. Не потому, что он мнится ей прекраснее всех городов, а потому что в этом город вели самые темные тропы политики и горели самые яркие огни заговоров, а герцогиня любила греться у этих огней, некоторые разжигая своими красивыми руками.
Она думала о Париже, рассеяно скользя взглядом по беспечальной синеве январского неба. Мех обрамлял лицо, ласково касался чуть зарумянившихся на холодном воздухе щек. Служанка почтительно шла позади, не нарушая задумчивости герцогини, а Мари мысленно расставляла и переставляла фигуры, и понимала, что сейчас ей не обойтись без помощи. Нужны верные глаза и уши, нужен тот, кто сумеет уловить любое изменение политических подводных течений и предупредит ее о благоприятных или опасных переменах… И такую тонкую работу не доверишь мужчине.

Служанка предупредительно кашлянула, Мари вернулась к настоящему.  Исчезла из глаз тень раздумий, на губах появилась улыбка. Из тех загадочных женских улыбок, которые могут значить очень много, а могут не значить ничего. Смотря, кому они предназначены.
- Господа… Шевалье де Ронэ, приятная встреча.
Она не стала спрашивать, не помешала ли беседе, уверенная в том, что никакая беседа не может быть важнее. Великолепная самоуверенность, совершенно искренняя, а потому опасная.
В каменном вазоне пирамидой громоздились укутанные на зиму кусты роз. Мари неторопливо переступила через длинную тень – словно пересекла невидимую границу, подошла ближе.
Хорошо, что шевалье не один… И жаль, что он не один. Но в том, что касалось Теодора де Ронэ и мыслей герцогини о Теодоре де Ронэ, то в них никогда не было ясности и определенности.

Отредактировано Мари де Шеврез (2018-11-18 19:19:37)

+2

10

- Оставьте ваше сочувствие при себе, сударь! – улыбка лейтенанта стала откровенно наглой. – Мне оно ни к чему!

Он чувствовал, что Ронэ по какой-то ему одному известной причине не спешит затевать настоящую ссору. И это была не трусость, нет. Или Чеккино совсем не знал людей. Шевалье, казалось, просил его остановиться, не лезть на рожон. Но это только раззадорило итальянца еще сильнее.

Ротонди никогда не относил себя к числу тех сорвиголов, что хватаются за шпагу, едва им померещится косой взгляд или почудится насмешка. Он вполне сносно фехтовал – не хуже прочих, недурно владел дагой и стилетом, а в плену – научился обращаться и с кривым турецким ножом. Но дуэль – все равно, что игра в кости. Как бы ловок и удачлив ты ни был, однажды кто-нибудь окажется ловчее и удачливей тебя. И все – finita la comedia! Нет, лейтенант мстил своим врагам иначе – ведь раны, нанесенные самолюбию, куда больнее и заживают куда дольше ран телесных.

Но сейчас Ронэ едва ли не хохотал ему в глаза, и спустить это наглецу означало расписаться в собственной трусости.
- Значит, по-вашему, тот, кто воспевает юношей, – априори бездарность? – хмыкнул Чеккино. – Боюсь, с вами не согласились бы ни Анакреонт, ни Пиндар, ни даже Катулл: «Surripui tibi, dum ludis, mellite Iuventi, suaviolum dulci dulcius ambrosia!»* - смеясь, процитировал лейтенант и вдруг подался вперед, словно и впрямь, желал сорвать с губ шевалье поцелуй.

Он сам не знал, чего хотел: поцеловать, напугать, получить оплеуху, вызов… Его будоражила близкая опасность. Его жгла обида и вместе с тем – восхищала дерзкая самоуверенность Ронэ. И эта гремучая смесь чувств, желаний и страхов заставляла сердце биться чаще, а кровь – быстрей бежать по жилам. Колдовство, право слово! Ротонди никогда не искал внимания мужчин вне своего круга. Да и вообще не заводил романов после смерти Теофиля, словно храня ему верность. Потому и получил прозвище «вдова Вио». Мориска… С Мориской все было по-другому. Он был бардашем и брал деньги и подарки за свои услуги.

Неизвестно, чем бы закончилась для лейтенанта его шутка, если бы на террасе не послышались легкие шаги и не раздался женский голосок:
- Господа… Шевалье де Ронэ…
Чеккино отпрянул, обернулся на голос и тут же склонился перед блистательной герцогиней:
- Мое почтение, мадам. И, правда, приятная встреча, - лицо у него пылало, словно кто-то, в самом деле, хорошенько отхлестал его по щекам, губы горели, хотя он так и не поцеловал своего врага.

***
О, малютка Мари-Эме всегда умела появляться в самый неожиданный момент! Они оба были крестниками Марии Медичи и, случалось, играли детьми. Как-то на Троицу Чеккино даже качал юную мадемуазель на качелях, а несносный Луи – ее братец – бегал вокруг и вопил: «Жених и невеста! Жених и невеста!» А однажды, уже после того, как Чеккино вернулся из плена, они с Лу сидели в библиотеке особняка Монбазонов и листали турецкую книгу, которую Ротонди чудом удалось сохранить: монахи отбирали у бывших невольников все вещи, даже одежду, опасаясь чумы. Но книга была наследством покойного Серьги, и Чеккино вцепился в нее, как утопающий цепляется за соломинку. Мальчишку пожалели – и потрепанный томик с засаленными от частого перелистывания страницами остался при нем.

О чем этот трактат, Ротонди не знал: черные буквы на тонкой полупрозрачной бумаге напоминали, скорее, затейливый орнамент. Но цветные миниатюры были весьма красноречивы.*** Они изображали двоих, а иногда и троих в саду, в винограднике, в бане, на кушетке… Лу рассматривал иллюстрации с брезгливым интересом:
- Господи, вот срам-то! – но краснел явно от удовольствия, а не от стыда, лупая подслеповатыми глазами, точно совенок, вытащенный из дупла, и поворачивая книгу то так, то этак, чтобы лучше разглядеть рисунок: - Постой, а этот что делает? – спросил он, увидев фигурку юнца, стоящего на коленях перед взрослым.
Чеккино в двух словах объяснил. Роган фыркнул, откидывая со лба светлую прядь:
- А ты так умеешь?
- А то! Показать? – хихикнул Ротонди и соскользнул со стула на пол, к ногам приятеля, чтобы продемонстрировать свои умения: - Вставай!
- Больно хоть не будет? – забеспокоился Лу.
-  Тебе – нет, а мне – уж как повезет, – пожал плечами Чеккино. – Во всяком случае, это не больнее, чем когда двое пьяных матросов рвут тебя на части, а еще тридцать с лишним – дожидаются своей очереди.** Вставай!
Лу, склонившись над ним, зарылся носом в его смоляные кудри:
- Бедный ты мой, несчастный!
Несколько минут спустя Ротонди был настолько увлечен своим занятием, что не услышал, как дверь библиотеки отворилась. Он лишь почувствовал, что приятель вдруг рванулся куда-то в сторону, да так резво, что у Чеккино перехватило дыхание, и слезы брызнули сами собой:
- Матерь Божья! – прохрипел он, откашлявшись. – Совсем меня прикончить хочешь? – открыл глаза и увидел, что Роган спешно пытается одеться, но пальцы у него дрожат сильнее обычного – и ничего не выходит. Потом заметил подол женского платья, потом - изящную ручку, листающую томик, забытый на столе, и все понял.
- Отдайте, отдайте книгу, дрянная девчонка! – верещал Лу, одной рукой ловя сползающие штаны, а другой – пытаясь ухватить звонко хохочущую сестру за локоть.
Чеккино подумал, что сейчас на шум сбежится вся челядь, и счел за благо не ждать окончания семейной ссоры и ретироваться.

***
Лейтенант вновь надел шляпу и бросил на шевалье колючий взгляд:
- С такой дивной музой я не в силах тягаться! А потому, если мадам не возражает, оставлю вас наедине, – Ротонди прижал пальцы к губам, посылая бретеру воздушный поцелуй. –  Ciao, mio dolce!**** Надеюсь на скорую встречу! – и, в восторге от своей проделки, направился к епископскому дворцу, едва не подпрыгивая, точно озорной мальчишка.

*

* Катулл 99, "Я у тебя за игрой похи­тил, мой неж­ный Ювен­ций, сла­дост­ный с губ поце­луй - сла­достней пищи богов" (пер. С. В. Шервинского).
** Из воспоминаний Томаса Бейкера.
*** Такие миниатюры были очень популярны в Османской империи.
**** ит. "До свидания, мой сладкий".

Отредактировано Rotondis (2018-11-19 17:55:28)

+2

11

– O, fottiti, – выдохнул ему вслед бретер. И если проведенный в Лангедоке месяц вернул южную смуглость его коже, с выходкой итальянца вся она слиняла с его щек.

Любой, кто учился в семинарии, знает, как это бывает. Знал и Теодор.

Не на своем опыте  – он никогда не был хорош собой. Никто не настаивал. И все его драки, пока не стали поединками, были – просто драками. Которые он, будучи ниже и легче сверстников, слишком часто проигрывал. И чувство это – чувство беспомощности перед чужой грубой силой – он не забыл.

Во второй раз он не позволил итальянцу приблизиться, отпрянул сразу. И еще на шаг, почти уперевшись спиной в балюстраду террасы – ему не нужно было оборачиваться, чтобы чувствовать расстояние. Как не нужно было искать ладонью эфес, чтобы знать, что его нет. И возможно, в шпаге даже не было нужды – сегодня он умел много больше. Но побледнел точно так же, как в тот раз на пыльном дворе, и точно так же лежала под ногами тень от кипариса.

Шрам, оставшийся у него на скуле от той драки, сошел только лет через десять.

– Мари…

Пресвятую деву он назвал или герцогиню, к которой обернулся? Слова любви и слова молитвы звучат порой одинаково. И очень тихо.

– Мадам, – это было сказано громче. И уже с улыбкой. – Благодарю, прекрасная дама, вы спасли меня от дракона. Или от скверных стихов, что немногим лучше.

Шляпы на нем также не было. И, кланяясь, он прижал к груди обе руки.

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-11-19 11:28:28)

+2

12

С братом Мари не виделась давно, с его друзьями еще дольше, а посему ей было простительно так сразу не узнать де Ротонди.

...книгу она, кстати сказать, вернула, и отцу ничего не сказала, благоразумно рассудив, что виденное определенно может дать ей приятную власть над братом и Луи еще долго расплачивался с ней за молчание. Словом, Мари и в нежные годы неплохо умела использовать чужие ошибки себе на благо...

- Exorcizamus te, - смеясь, бросила она в спину Чеккино. - Месье де Ротонди не похож на дракона, Теодор. Скорее это сладкоголосый змей, но он забавен.

Служанка отправилась скучать за каменную вазу, изображая статую, глухую – но зрячую. Готовую предупредить госпожу, если рядом с террасой появится кто-то еще.. С бегством Ротонди она осталась в их распоряжении, как и синее январское небо над Монтобаном, как и тишина утра.

Мари неторопливо сняла капюшон и перчатки. Она могла бы уйти. Обменяться с шевалье парой любезных слов и улыбок и уйти. Но могла и остаться. Могла быть герцогиней, а могла остаться Мари.
И осталась.
- Вы бледны, друг мой. Вам холодно?
Жестом, который позволителен только между любовниками, мадам де Шеврез взяла его руки в свои.
Иной раз в непостоянных сердцах постоянство принимает причудливые формы.

+2

13

Мнение герцогини Теодор не разделял. И ничего забавного в Ротонди не видел. Но прикосновение ее рук заставило его забыть и о самом итальянце, и о тенях, которые он вызвал из прошлого.

– Нет. Я горю.

В следующее мгновение он опустился перед ней на одно колено. Не отпуская ее рук. Не думая уже ни об окнах дворца, ни о тех, кто мог из них смотреть. Чертов Ротонди привез приказ об отъезде. И он не мог больше скомпрометировать ее – как не мог больше ждать. «Сладкоречивый змей»? Только оказавшись у выхода из рая он осознал, что оставляет позади.

– Меня отошлют. Он сказал, – в этот миг Теодор не думал, что открывает больше, чем следовало. Что подтверждает невольно то, о чем она могла догадываться – что он не был случайным человеком в свите Лавалетта, не был лишь наемником. – Если вы меня любите, хоть немного, Мари… Подарите мне час сегодня, хотя бы час.

+2

14

- Вот как…
Мари не смогла скрыть своего разочарования.
Да, это должно было случиться. Судьба – неверная подруга, она сводила их и разводила, не в первый раз, и, можно было предположить, не в последний. Но кто знает, когда наступит этот последний раз? Прежде герцогине было все равно, как все равно неверующему, когда наступит Судный день, но  сегодня ее эта мысль задела.
Отчего бы?
Отчего бы?

Вдохнув свежий морозный воздух Монтобана, герцогиня на мгновение прикрыла глаза. Темные ресницы, легкий румянец щек, алый шиповник губ.
Она не хотела, чтобы он уезжал, а значит, ему будет лучше уехать.
Да, Теодору будет лучше уехать. Не только потому, что она будет тосковать, но и потому, что за ним чувствовалась могущественная тень кардинала Ришелье.
Но все же, она не могла не сожалеть.

Мари улыбнулась. Буря чувств поднялась и осела в ее сердце золотой пылью со вкусом его поцелуев.
- Только час, Теодор? Только час?

Отредактировано Мари де Шеврез (2018-11-19 20:23:53)

+2

15

Кто сможет понять женщину? Что влечет ее, что отвлекает – почему, умоляя ее о часе, слышишь «и только?», когда вчера не смог добиться и минуты? Солнце ли, запутавшись в золоте ее волос, поделилось с ней щедростью – небо ли, отразив ее взгляд, внушило ей милосердие? Или все дело было в том, что она жила лишь тогда, когда ей был положен предел?

Но, раз сказав «да», она не играла.

– День, – согласился Теодор. – И ночь. Ночь – она длиннее дня.

Он мог просто исчезнуть. Он не получит приказ уехать, пока Лавалетт не сможет его дать. А он не сможет, пока они не увидятся.

Поднимаясь с колен, Теодор думал уже о другом. О том, лежит ли в тайнике под угловым камнем в беседке ключ, который показал ему герцог в последнюю ночь перед Новым годом. Великодушие, которым он не решился воспользоваться. Но в этот последний день – или в последнюю ночь…

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-11-19 21:21:59)

+2

16

Герцогиня кивнула, соглашаясь.
- И ночь.
Ночь – длиннее дня, а разлука всегда длиннее встречи, даже если она длилась всего день, но это, конечно, не про них.
Мари знала себя, знала свое сердце и немного знала своего поэта. Он утешится, она утешится – не для них верность одной-единственной любви. Так уже было. И все же – виновато ли то самое утро, когда дракон похитил принцессу, а ведьма предсказывала им будущее на мельнице, или виновато непослушное женское сердце, не следующее доводам рассудка – на этот раз все чуточку иначе.
И, может быть, утешиться будет труднее.

Герцогиня тоже знала о домике, в котором ее родственник устраивал свои свидания – очень благоразумно, что тут сказать. Но ключа ей, конечно, герцог не предложил. А во дворце, как подозревала Мари, за ней следили. Может быть, герцогиня де Роган считала нужным приглядывать за мадам де Шеврез, может быть, люди де Лавалетта или даже шпионы Ришелье – отчего бы в Монтобане не быть шпионам этого изящнейшего, умнейшего кардинала, коли уж она сумела сюда добраться?
Хотя, конечно, они могли условиться о встрече в какой-нибудь гостинице.

- Я могу переодеться и уйти из дворца, - предложила она. - Служанка объявит меня больной и запрется в моих покоях.
А еще она напишет письмо для Камиллы де Буа-Трасси и попросит Теодора передать его кузине.

Как столь разные мысли – о свидании и о политике, о любви и заговорах – одновременно умещались в голове непостоянной герцогини, нам, дорогой читатель, знать не дано.

+1

17

Если и требовалось еще что-то, чтобы изгнать тени прошлого, поблекшие уже в сияющей улыбке мадам де Шеврез, то это было короткое это слово – ночь. День и ночь. Ни одна тень не способна пережить ночь.

На миг весь мир сделался – ночью. И не видно в ней было ни зги – ничего кроме изящной этой женской фигуры, увенчанной солнцем, с глазами цвета северного неба.

– Я буду ждать, – взглядом Теодор указал на дорожку, убегавшую от террасы. За поворотом ее лежали аптекарские грядки. А позади них в стене была проделана калитка – неприметная деревянная дверь, которая открывалась нажатием ручки. Изнутри – снаружи в ней была прорезана замочная скважина. Но этот ключ ему никто не давал и не показывал. – Через час… полчаса.

Снять платье быстрее чем надеть. А надеть наряд служанки проще лишь той, что к нему привыкла. Получаса ей никак не хватило бы. Могло не хватить и часа. Но женщины любят, когда их ждут. А уйти из дворца Теодор собирался сейчас же.

+2

18

«Дорогая моя кузина, надеюсь, письмо мое застанет вас в добром здравии. Если же вы спросите о моем здоровье, то оно, увы, желает лучшего...»
Мари писала торопливо и сердилась на себя за эту торопливость. Но обещанный Теодору день и обещанная ему ночь словно толкали ее под локоть, заставляя чернила оставлять пятна, а перо неловко скользить по бумаге.
«Все мои мысли только о Ее величестве королеве, каждый день я молюсь о ее благополучии, а так же о здравии и благополучии нашей добрейшей королевы-матери, нашего милого принца, герцога Орлеанского, нашего славного короля, и, конечно, Его высокопреосвященства кардинала Ришелье».
Мари поразмышляла, следует ли ей молиться о каждой кошке кардинала поименно, но решила что это уже лишнее.

В письме ничего важного не написать, это ясно как день. Не написать кузине даже того, что она в Монтобане, и, вероятно, здесь задержится. Письмо могут прочесть. Что такого? Она же прочла письмо, которое привез Теодор кардиналу де Лавалетту. Будем же умнее.

Герцогиня еще поупражнялась в изящной словесности, а в конце слезно просила милую кузину написать ей, рассказать ей о том, как себя поживают королева Анна, королева-мать, и, конечно, кардинал Ришелье, которым она искренне восхищается.
«Если у вас найдется свободный день и немного сплетен для той, что отлучена от самого прекрасного двора и влачит тоскливое существование, я буду вам крайне признательна, моя милая. Посланник, который вручит вам это письмо, расскажет, как можно быстрее доставить ваш ответ».

Пока чернила сохли, герцогиня переодевалась, кусая губы от нетерпения. Письмо было подписано и запечатано, спрятано за корсаж, и, когда служанка накинула ей на плечи простой серый плащ, и еще раз послушно повторила все, что ей следовало говорить в случае, если кто-то захочет ее видеть, герцогиня выскользнула из своих покоев.
День и ночь пролетят быстро, просочатся как песок сквозь пальцы. Но да будет для них каждое мгновение – вечностью.

+2

19

- Мне с губ твоих не пить вино… - бормотал лейтенант, поднимаясь по ступенькам, - мне остается лишь одно…

Радость от победы над врагом быстро улетучилась, оставив по себе неприятный осадок. Совсем как в детстве – когда дорвешься до сладкого. До той самой запретной банки с абрикосовым мармеладом, что тетка припасла к Рождеству. А потом у тебя болит живот, лекарь заставляет глотать мерзкое снадобье, и ты еще месяц не можешь смотреть на конфеты и пастилу без дрожи.

- Мне с губ твоих не пить вино…

Шевалье испугался, в этом не было никаких сомнений. Испугался и отступил! И даже не подумал защищаться. Теперь можно написать Сент-Аману или Фаре и рассказать эту историю, приукрасив ее – ну, самую малость. И скоро в Париже будут ходить куплеты, да такие ядовитые, что де Ронэ позеленеет с досады!

Но почему-то Ротонди этого не хотелось. Ни писать друзьям, ни распускать грязные слухи, ни больше преследовать одноглазого бретера. Ничего не хотелось. Тошно.

- Мне с губ твоих не пить вино…

Что-то до боли знакомое промелькнуло на вдруг побелевшем лице де Ронэ, когда он отшатнулся. Ужас? Отвращение? Ротонди не взялся бы сказать. Но это что-то воскресило призраков, являвшихся ему в опиумных грезах, в ночных видениях, таявших с первыми лучами солнца, в горячечном бреду.

… Спутанные волосы падают на лоб, мешая видеть. Холодно. Из носа и из разбитой губы льется кровь. Во рту солоно, его мутит и страшно хочется сходить по малой нужде.
- Амет велел не портить ему харю! Смазливый, - один из мучителей, взяв его за подбородок, цокает языком, -  жалко такого красавчика уродовать! Поднимайся!
Он не сразу соображает, что это к нему обращаются. Получает тычок под ребра. Медленно, неуклюже встает: ноги затекли от долгого сидения на корточках, руки – связаны. Хотя в веревке нет нужды: его и так шатает от голода и слабости. Он не сбежит и не даст сдачи.
- О, да ты еще и обрезанный! Ренегат?* Жидёнок? Это хорошо! Евреи – они нежные, как юные девушки, и борода у них до тридцати лет не растет!
Пропахшая потом и табаком матросня одобрительно гогочет. Он вжимается спиной в каменную стену – в позвоночник что-то больно упирается. Он не может ни оттолкнуть нависшего над ним турка, ни даже просто прикрыть срам, ни умолять о пощаде. Слова застревают в горле. Он может только плакать – совсем тихо, чтобы не злить их еще больше…

Неужели он превратился в двуногую скотину, как те – в Тунисе? Как Буаробер, как Сен-Мар, как господин принц,** как Вандом? Как те молодчики, что опаивают школяров и пользуются их беспомощностью? Нет, нет… Слава Богу, он никогда не доходил до подобных мерзостей! Но Ронэ… Ронэ теперь будет думать, что он, Чеккино Ротонди, – такой же. Глупая шутка зашла слишком далеко.

Лейтенант остановился: за размышлениями он заплутал в епископском дворце и совершенно не понимал куда ему идти. Но, как назло, рядом не оказалось ни одного лакея, или гвардейца, или кого там еще… Словом, кого-нибудь, у кого можно было спросить, где искать кардинала де Лавалетта. Не стучать же во все двери подряд!

- Мне с губ твоих не пить вино, мне остается лишь одно… - что именно оставалось Ротонди никто так и не узнал, потому что внезапно раздался звук шагов, лейтенант поднял голову - и осекся.

*

* Ренегат - христианин, отрекшийся от веры и ставший турком
** Принц Конде

Отредактировано Rotondis (2018-11-21 19:19:46)

+2

20

Муки души, обуянной демоном виршеплетства, никогда не оставили бы Теодора равнодушным. А к Ротонди у него был счет.

– Признать себе, что вы – говно? – подсказал он.

Задумываться над выходкой итальянца у бретера просто не было времени. Едва простившись с мадам де Шеврез, он поспешил к себе – за шпагой и плащом. Но злость, исчезнувшая с побегом Ротонди, вернулась с его появлением. И Теодор, всего лишь обернувшись на голос, теперь сам шагнул навстречу итальянцу.

– Вы не мечтали о столь скорой встрече, я вижу.

+2


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Любопытство - не порок. 20 января 1629 года. Монтобан