Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Месье ухаживает за принцессой де Гонзага. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Девица из провинции. 4 декабря 1628 года, особняк де Тревиля: М-ль де Гонт знакомится с нравами мушкетерского полка.
Парижская пленница. 3 февраля 1629 года: Г-жа де Мондиссье и г-н де Кавуа достигают соглашения.
Любопытство - не порок. 20 января 1629 года: Лейтенант де Ротонди вновь встречается с г-ном де Ронэ.
После драки. 17 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль и г-жа де Вейро говорят о мужчинах.

Нежданное спасение. 3 февраля 1629 года: Королева приходит на помощь к г-же де Мондиссье.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Убийцы и любовники. 20 января 1629 года. Монтобан.: Г-жа де Шеврез дарит г-ну де Ронэ новую встречу.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
О чём задумались, мадам? 2 февраля 1629 года: Повседневная жизнь четы Бутвилей никогда не бывает скучна.
Мечты чужие и свои. Март 1629 года: Донья Асунсьон прощается с Арамисом.
Страж ли ты сестре моей. 14 ноября 1628 года: Г-н д’Авейрон просит о помощи г-на де Ронэ.

Попытка расследования. 2 февраля 1629 года, середина дня: Правосудие приходит за графом и графиней де Люз.
Рамки профессионализма. 17 декабря 1628 года: Варгас беседует с мушкетерами о нелегкой судьбе телохранителя
Оборотная сторона приключения. 3 февраля 1629 года: Шевалье де Корнильон рассказывает Мирабелю о прогулке королевы.
О встречах при Луне и утопших моряках. 9 января 1629 года.: Рошфор докладывает кардиналу о проведенном им расследовании.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня


Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Продолжение эпизода Что написано пером... 10-12 января 1629 года

0

2

Получив тычок в спину, Мориска по инерции сделал еще несколько шагов, и вдруг остановился, умильно глядя на лейтенанта.
– Чего тебе? – устало бросил Ротонди.
– У меня чулок сполз… Ну, пожалуйста, лапочка, это ведь всего минута – чулок поправить… – не дожидаясь позволения, юноша бесстыдно задрал подол и стал возиться с подвязками.
– Нашел время… – лейтенант отвернулся к окну, обняв себя за плечи, словно его знобило. На самом деле, спешить было уже некуда. Партия проиграна. А получить выговор от монсеньора он всегда успеет. Чеккино на миг зажмурился, представив разгневанного патрона, и даже чуть по-детски не зажал уши ладонями. Но с другой стороны, выговора все равно не миновать, а перед смертью, как известно, не надышишься. Уж лучше самому прийти повиниться, чем дождаться, что монсеньор узнает новости от кого-нибудь другого.
– Долго ты будешь копаться? – спросил он, не оборачиваясь.
– Подержи-ка… – в плечо Ротонди ткнулось что-то мягкое, шуршащее, и, повернув голову, гвардеец увидел, что Мориска протягивает ему небольшой полотняный мешок вроде нищенской сумы.
– Что за чёрт?! – не смея еще надеяться, Чеккино выхватил сумку из рук бардаша – под пальцами вновь зашуршало, и лейтенант извлек на свет божий целую кипу исписанной бумаги, листов двадцать, не меньше: – Господи Иисусе! – узнав почерк патрона, Ротонди даже чертыхаться перестал. – Но как?! Откуда?! Где ты их прятал все это время? Под юбками?
– Целуй! – юноша хитро улыбнулся, и на его разрумянившихся от усердия щеках появились лукавые ямочки. – Целуй, тогда скажу!
– После! – Чеккино бережно сложил листы обратно в сумку и подхватил Мануэля под руку: – Идем, надо торопиться, – погони лейтенант почти не опасался – не станут же испанцы, в самом деле, бегать по королевскому дворцу в поисках воришек – однако же, и причин медлить у них с Мориской не было.

Мирабель, верно, уже обо всем догадался: их бегство наблюдала вся приемная, да и фрейлины тоже не станут молчать. А существование галереи, соединявшей Большой и Малый Люксембургский дворцы – ни для кого не секрет. Как и то, что Малый Люксембург вот уже два года был одной из парижских резиденций Ришелье. Щедрый подарок королевы-матери.

Размышления Чеккино прервало еле слышное бормотание:
– Я стараюсь, между прочим... Можно сказать, из кожи вон лезу, а в награду – одни попреки! Обидно, между прочим!
– Прости, – Ротонди рассеянно чмокнул Мориску в висок, – Нервы ни к черту… Да ты тоже хорош: мог хотя бы намекнуть, что бумаги у тебя.
Мануэль, уловив в голосе любовника нотки раскаяния, тотчас просиял и затараторил, перескакивая с пятого на десятое:
– Я и хотел, лапочка, только мне кое-кто слова не давал вставить!.. Ты ведь сам сказал – важный господин. А этот с портфелем был самым важным из них: старый, толстый, – юнец описал свободной рукой дугу в воздухе, – поперек себя шире!
– Боже Милосердный! – расхохотался Чеккино. – Ну и взгляды у тебя! Секретарь Мирабеля не такой уж толстый и вовсе не старый. Впрочем, я в твои годы тоже считал всех, кому перевалило за тридцать, глубокими стариками. Поди, скоро и мне отставку дашь?
– Ладно, пусть не старый… – уступил юноша, – Но портфель-то был у него, а бумаги куда удобнее носить в портфеле, чем в рукаве или за пазухой.
– Ты чудо, Мориска! – лейтенант благодарно сжал ладонь бардаша. – Просто чудо!
– Ага! – радостно согласился тот и, подумав, добавил: – Значит, ты больше на меня не злишься?
– Да нет же!
– И даже если я скажу, что потерял твое посвящение?
– Какое посвящение?.. А, те стихи? Пустяки, я напишу тебе новые, – легкомысленно пообещал Ротонди, – хоть сотню! – Мануэль все равно не умел читать.
– Правда?! – Мориска даже подпрыгнул на месте от возбуждения. – Знаешь, я твой листок со стихами положил в портфель тому коротышке, чтоб ему не так обидно было…

Всю гамму чувств, отразившуюся на лице лейтенанта, сложно было описать одним словом. Сперва в его глазах мелькнуло восхищение – казалось, он вот-вот кинется целовать юношу. Долей секунды позже – досада, что ему самому не пришла в голову такая замечательная идея. И, наконец, – осознание, чем лично для него может закончиться эта проделка: Чеккино слышал, что маркиз де Мирабель не любит оставаться в долгу.

– Лапочка, – внезапно севшим голосом просипел Мануэль, – ты обещал не злиться…
Ничего такого Ротонди не обещал, но все равно кивнул:
– Я и не злюсь… Я просто тебя прибью… завтра… нет, сегодня вечером – до утра я могу не дожить, – сил на новую истерику у него уже не осталось.

Остаток пути оба проделали в полном молчании, если не считать того, что бардаш вздыхал так горько, что мог бы разжалобить и камень. Во всяком случае, молодой гвардеец, скучавший на посту, посмотрел на растрепанную и заплаканную «даму» с явным участием и лишь затем, опомнившись, вытянулся в струнку:
– Господин лейтенант! – и отворил перед гостями неприметную дверь в стене.

Отредактировано Rotondis (2018-09-25 10:08:05)

+1

3

Переселившись так скоро, как только это стало возможным, в недостроенный дворец на улице Сент-Оноре, Ришелье передарил Малый Люксембург г-же де Комбале, которой, как придворной даме королевы-матери, дом в нескольких шагах от дворца ее величества должен была существенно упростить жизнь. На деле, однако, это оказалось одним из худших решений в его богатом опыте, в такую ярость пришла Мария Медичи, и все попытки кардинала заверить ее, что думал он при этом о том, чтобы положить конец сплетням, потерпели полную неудачу. Возвращаться назад он, разумеется, не стал, но покои свои приказал держать в готовности, хотя ночевать все же не оставался. Сейчас приказ этот если не облегчил ему ожидание, то сделал его чуть менее невыносимым. Зная, на который час ее величество назначила аудиенцию испанскому посланнику, и не в силах дожидаться новостей дома, Ришелье отправился в Люксембургский дворец с утра, появившись к утреннему приему королевы-матери и приложил, по мере сил и возможностей, все усилия к тому, чтобы возродить в ее сердце приязнь и доверие к своему ставленнику и в то же время усилить обычную ее раздражительность, с тем, чтобы к моменту появления сеньора маркиза у нее не оставалось ни малейшего желания слышать что-либо неприятное. Не будучи совершенно уверен в том, что Ротонди, при всей его изворотливости, добьется успеха в порученном ему деле, Ришелье предпочел перестраховаться - если ее величество прикажет испанцу отложить дурные новости, то в случае неудачи у них будет второй шанс.

Простившись с королевой-матерью со всем почтением, которое диктовали ему беспокойство и здравый смысл, Ришелье прошел по галерее, соединявшей два дворца, приказал не беспокоить и, взяв у Шарпантье заранее подготовленную стопку отчетов, принялся за чтение, однако усилия, которые он вынужден был прикладывать, чтобы сосредоточиться, казались ему непомерными, и наконец он отбросил бумаги и устремил рассеянный взгляд в окно, на голые боскеты и припорошенные снегом дорожки Люксембургского сада.

Глупая, глупая неосторожность - как только мог он настолько поддаться чувству, чтобы доверить его бумаге? Бумаге, которую могли - должны были - прочитать чужие глаза и которой, на беду, завладели чужие руки, руки врага? И вот, можно сколько угодно сетовать теперь на то, от каких мелочей зависят судьбы мира, и проклинать злой рок, поставивший итоги долгой борьбы и немыслимых усилий в зависимость от перемены настроений неумной, мелочной, похотливой и жадной толстухи… о которой он не должен был даже думать в таких словах.

Стекло холодило прижатый к нему лоб, и тяжелая ткань гардины не подалась и не затрещала под рванувшей ее рукой.

Болван, тысячу раз болван! Scripta manent, но также и volant, кто знает, сколько копий с чертовых этих черновиков разлетелось уже во все концы Европы?

Кто, черт возьми, это сделал, кто был предателем? Первый подозреваемый был очевиден, но, когда он спросил Шарпантье, тот неожиданно покачал головой.

- Я сразу о нем подумал, монсеньор, но он даже не ночевал в Пале-Кардиналь той ночью.

Ришелье ничего не спросил - если Шарпантье так говорил, он был уверен - но тот и сам продолжил:

- Это совершенно точно, монсеньор. Но у него может быть сообщник.

- Я несколько раз приказывал все сжигать.

Этого можно было не говорить, но кардинал все равно сказал, а сейчас, глядя невидящими глазами на строго выверенный геометрический узор сада, снова об этом пожалел, вспомнив, какой болью исказилось лицо секретаря.

Дверь позади беззвучно отворилась, и Ришелье резко обернулся. За скромной фигурой Шарпантье угадывался знакомый силуэт Ротонди, и кардинал, забывая все кроме одного-единственного вопроса, выдохнул:

- Наконец-то! И?..

+2

4

На глаза то и дело наворачивались слезы, поэтому дорогу Мориска различал смутно и чуть было не запнулся о высокий порог, когда входил, зато умопомрачительные запахи свежей выпечки, тушеных овощей и еще какого-то рыбного кушанья ощутил сразу. Кухня – иначе и быть не могло!* Живот у Мориски тотчас запел на все лады, и юноша со вздохом вспомнил, что последний раз ел накануне вечером. Завтракать он поостерегся: с полным желудком не больно-то побегаешь.

Мануэль шумно всхлипнул, украдкой почесал нос и осмотрелся – кухня была небольшой, но удивительно чистой и уютной. На плите, над очагом, что-то аппетитно булькало в глубокой сковороде, распространяя в воздухе тот самый щекотавший ноздри аромат. А на столе – остывал только что вынутый из печи луковый пирог с румяной корочкой. Юноша сглотнул слюну и бросил на пирог тоскливый взгляд: хоть бы крошку отщипнуть! Но поздно – к ним уже со всех своих коротких ножек спешила помощница кухарки – приземистая, круглощекая девчонка, с лоснившимся от печного жара лицом. Мориска даже забыл плакать и чуть не разинул рот от удивления: ни дать, ни взять – сырная голова по полу катится!

Девчонка сделала книксен и единым духом выпалила:
– Ой, господин лейтенант! Вы, наверное, к монсеньору, да? Только они велели не беспокоить. К нам Жюль заглядывал… ой, я хотела сказать – господин де Люсэ, паж его высокопреосвященства. Матушка Жасинта его пирогом угощала, не луковым, – девочка махнула рукой в сторону стола, – луковый только испекли. Рыбным, вчерашним, да вы не думайте, он тоже вкусный, и ничего, что холодный! Так Жюль сказал…   
– Выходит, монсеньор здесь? – оживился Ротонди.
– Давно уже! Как пришли – так в кабинете и сидят. И кушать не изволили. А может, вы кушать хотите, господин лейтенант?
– Тише, Нанетта, – прогудела кухарка, не переставая помешивать овощи, – у господина лейтенанта, поди, голова кругом идет от твоей болтовни! – всыпала в сковороду щепотку соли, молотого перца, накрыла крышкой и обернулась к гостям: – А, и правда, садитесь-ка за стол. Обед подавать еще не велели, а вы, должно быть, страшно проголодались. Вон барышня так и поедает глазами мой пирог!

Мориска вспыхнул до корней волос и потупился, а Чеккино ласково улыбнулся:
– Спасибо, Жасинта, я, пожалуй, не стану портить аппетит и дождусь обеда. А вот мою спутницу – поручаю вашим заботам.
– Ну-ну… – кухарка, сложив руки на груди, внимательно посмотрела на Мануэля - точь-в-точь, как получасом ранее на него смотрела синьорина де Ротонди, - но больше ничего не сказала.
А Нанетта снова сделала книксен и потянула юношу вглубь кухни:
– Идемте со мной, мадемуазель.
– Послушай, Нанетта… а зеркала у тебя не найдется?..
– Найдется, мне крестный подарил на Рождество. Вам зеркало сейчас ой как пригодится, мадемуазель!.. А моего крестного зовут мэтр Рамо, он галантерейщик и самый замечательный человек на свете!..
Лейтенант проводил молодежь задумчивым взглядом и кивнул старшей женщине:
– Жасинта, прошу, проследите, чтобы до моего возвращения барышня никуда не делась. Мне еще надо с ней побеседовать.
– С моей кухни – не денется, будьте покойны, – заверила кухарка.

***
Покинув кухню, Ротонди почти бегом отправился в приемную, едва не столкнувшись на входе с расстроенным и встревоженным Шарпантье.

– Господин лейтенант, слава Богу!..

Дверь кабинета распахнулась, и еще с порога лейтенант услышал взволнованный голос кардинала. Заранее приготовленная речь попросту вылетела из головы: «Он ждал… ждал и переживал… Переживал настолько, что не считал нужным это скрывать… И все – из-за этих чертовых бумаг! А говорил: просто черновики, дурной слог... Мол, не конец света, если ничего не выйдет… А я, дурак, поверил… Боялся его гнева, как нашкодивший мальчишка, а бояться надо было совсем другого… Господи, что сейчас было бы, ошибись тогда Мориска?!..» – не додумав свою мысль до конца, Чеккино обошел стоявшего в дверях Шарпантье, молча вынул бумаги из сумки и так и застыл посреди кабинета, словно идиот, не зная отдать ли их патрону или положить на стол. Не находя нужных слов. Сердце глухо бухало где-то в горле, а в голове вертелось только одно: «Получилось, монсеньор! У нас все получилось!» – кажется, лишь теперь он сам осознал это в полной мере.

* текст отредактирован

В галерею вели двери двух помещений: часовни и малой кухни.

Отредактировано Rotondis (2018-09-30 19:25:58)

+1

5

Ришелье едва ли не выхватил бумаги из рук Ротонди и сразу же подошел к окну, чтобы внимательно их изучить. Шарпантье, также обогнув застывшего посреди кабинета молодого человека, бесшумно приблизился, и кардинал, не отрываясь от черновиков, сказал:

- Замерзли? И не ели, наверно? Все равно рассказывайте - можно кратко.

Он протянул секретарю несколько страниц, и тот также сразу же посмотрел на последние строки первого листа, потом на первые второго, так же нахмурился, взглянул на третью страницу и, заметно расслабившись, механически поменял их местами, принимая из рук Ришелье следующие.

В руках испанского посланника ли, шпиона ли, порядок страниц был изменен, и Ришелье не сразу догадался взглянуть, как - быть может, сеньор маркиз выбрал положить в начало самые важные для королевы-матери места? Теперь, однако, гадать было поздно, и Ришелье только проверял, все ли страницы на месте.

+1

6

Лейтенант качнул головой, словно стряхивая оцепенение:
- Я не голоден, монсеньор, - есть, и в самом деле, не хотелось.

Рассказывать? Кратко? Чеккино в раздумье потер лоб, перебирая в уме события нынешнего утра. Что было по-настоящему важно, а что не стоило внимания? Беседа с доном Антонио... Манолито... Стихи в портфеле... Ах черт, славная все же вышла забава! Жаль только, он не видел лица Мирабеля в тот миг, когда маркиз читал послание! За шалость Мориски, так или иначе, платить придется ему, а так - хоть не обидно было бы...

Пауза слишком затянулась - Ротонди вздохнул и приступил к докладу:
- Черновики были у Мадариаги, секретаря сеньора маркиза... в портфеле. Мой приятель сумел их вытащить... Это заняло не более минуты и было столь ловко проделано, что испанцы поначалу ничего не заподозрили... - лейтенант нервно усмехнулся. - Право, я и сам до конца не верил в нашу удачу... Дон Антонио вошел к королеве-матери, будучи уверен, что бумаги при нем... Думаю, он уже обнаружил пропажу и очень зол. Пф...- Чеккино закусил губу, пытаясь справиться с неуместной веселостью, - простите, монсеньор, это все нервы...

Отредактировано Rotondis (2018-10-02 12:59:30)

+1

7

Отрываясь от бумаг, Ришелье бросил на Ротонди пристальный взгляд, угадывая за разбиравшим того смехом иное чувство - страх или, может, стыд, или какую-то неуверенность.

- Это было слишком коротко, - мягко сказал он. О приятелях воспитанника, что бы тот ни имел в виду под этим словом, ему слышать не хотелось, но дело было не в них. - Вы себя выдали? Он знает, что это ваших рук дело?

Задавая дважды один вопрос, кардинал почти не сомневался в ответе - это было самое простое объяснение для владевшего лейтенантом беспокойства. И потом - никто ничего не заметил, значит, Ротонди находился там же - верно, указывая, кого обворовывать - или он не смог бы с такой уверенностью это утверждать.

+2

8

– Полагаю, что так, монсеньор, – Ротонди глубоко вздохнул, наконец, успокоившись. – Я сопровождал дона Антонио во дворец. Сказал, будто меня прислала ее величество, будто она просила не приезжать с главного подъезда… А после мы с приятелем ушли вместе… и, наверное, чересчур поспешно… Иначе не получилось, – добавил он, словно оправдываясь. – Это видел дворянин из свиты Мирабеля, да и все, кто был в приемной… Думаю, – лейтенант развел руками, – маркизу не составит труда связать исчезновение бумаг и наше внезапное бегство.

О стихах Ротонди умолчал. Во-первых, слишком долго было объяснять, что за стихи, откуда они взялись и какого чёрта оказались в портфеле у Манолито. А во-вторых, Чеккино почти не сомневался, что такого сорта поэзия придется монсеньору не по вкусу.

***
Он помнил, в какое негодование однажды пришел papá, прочитав его перевод с древнееврейского. Его тихий, скромный, никогда не повышавший голоса отец! Впрочем, papá сам недоглядел. Видя, что Чеккино совсем забросил занятия, г-н де Ротонди как-то вечером усадил сына в библиотеке, снял с полки толстенный сборник поучительных историй и велел перевести любой рассказ, какой понравится.

Мальчик долго листал фолиант, выбирая главу покороче, пока на стол не выпали пожелтевшие страницы. Чеккино сперва подумал, что книга рассыпается от ветхости, и испугался, как бы ему не влетело: отец трясся над этими пыльными томами, как нянька – над хворым младенцем, и за порчу книги вполне мог лишить десерта… Или прогулки в воскресенье… Или нового платья, что обещали сшить к празднику. У них дома это было самым суровым наказанием – за розгу papá еще ни разу не брался.

Но, приглядевшись, он увидел, что текст на листочках не напечатан, а написан от руки, крупным, размашистым, явно не отцовским почерком… Стихи: двустишия и четверостишия, это Чеккино понял даже без словаря. А когда перевел первые строки, то обомлел: двое сидели в саду, среди роз, и вели самые фривольные речи.

– Как мёд из улья моего?
   Он сладок? Дай же мне его
   На языке своём немного!
– Перед лицом Живого Бога
   Пристало ль нам грешить вдвоём?!
– Бог – благ, мы, верю, не умрём,
   Вкушая сладкий плод познанья.
   Ответь же моему желанью!
   Твой грех на мне, мой господин,
   Во всем повинен я один!*

У Чеккино на миг перехватило дыхание, комната поплыла перед глазами: он, точно наяву, слышал гудение пчел, чувствовал пьяняще-сладкий аромат цветов и ощущал приторный вкус мёда во рту. А когда видение рассеялось – схватился за перо. После трех часов мучений, изведя уйму бумаги и посадив чернильное пятно на свежую манжету, он, наконец, остался доволен своим творением. Однако интуиция подсказывала ему, что papá это читать не следует. Хотя отец зачем-то же хранил эту рукопись дома?..

Г-н де Ротонди увидел перевод случайно, проверяя тетради сына, и схватился за голову! А потом устроил отпрыску знатную головомойку. Мол, стихи нельзя понимать буквально. Мол, мёд – это знания, а герои – учитель и ученик, наставник и воспитанник. Papá расхаживал по кабинету, потрясая в воздухе Библией, и говорил, говорил, говорил. Таким возбужденным дети его еще никогда не видели.

Чеккино грызла обида. Все оказалось так банально – учение, премудрость, книги, метафоры, аллегории – а он вообразил бог весть что! Но почему тогда поэт писал о грехе? И что дурного в знаниях? На другое утро мальчик прокрался в библиотеку, чтобы перечитать стихотворение и убедиться в своей правоте. Вчерашняя книга была на месте. Но когда Чеккино открыл ее – листов со стихами внутри не оказалось. Он пролистал весь том от корки до корки и даже перевернул его и потряс над столом – тщетно. Выходит, papá был не так уж уверен в своих словах, раз спрятал от него рукопись.

А месяц спустя, в Жирный вторник, Александр де Вандом доходчиво объяснил Ротонди, и что такое мёд на языке, и как вкушают плод познания. Чеккино не стал рассказывать дома об этой науке. Быть может, не возмутись тогда отец, не брось он в камин его перевод, все сложилось бы иначе… Да что уж теперь вздыхать – дело прошлое!

*

* Шмуэль а-Нагид (Гранада, XI в.), отрывок из стихотворения "Воистину, влюблен в него"

Отредактировано Rotondis (2018-10-07 14:22:03)

+2

9

Чем нехорош был главный подъезд - Ришелье оставалось только гадать, и он не стал спрашивать, не так это было важно. И кража наверняка состоялась прямо в приемной королевы-матери, в последний момент - или Ротонди откланялся бы раньше и не стал бы… Нет, кто его знает! К числу тех, кто продумывает каждый шаг своего плана, дражайший Чеккино никогда не относился.

- Я полагаю, - самым любезным тоном сказал кардинал, - поступить иначе было никак невозможно?

Если сеньор маркиз расскажет королеве-матери, какой козырь попал к нему в руки, а потом не сможет его предъявить, он будет очень недоволен, а королева…  Взгляд Ришелье скользнул по исписанному листу, который он все еще держал в руках. «Чрезмерная склонность поддаваться сиюминутному чувству в ущерб и своим интересам, и государственным». Он поморщился, как при мигрени, и тут же мысленно простил воспитаннику его промашку - если бы она прочитала эти строки… Если у сеньора маркиза вдруг не окажется доказательств, осознает ли королева, что этот хитрый лис никогда не стал бы говорить, не имея их? Если да - нет, никогда. Она всегда скользила по поверхности… но он может ей сказать… И если у него будут явные и очевидные причины заподозрить Ротонди, если его поспешное бегство видели и другие… Нет, угроза не миновала, оставалось лишь надеяться, что осторожность не изменила испанцу и он не стал поднимать свои ставки до небес - потому еще, что, чем меньше он поставил, тем меньший счет он предъявит затем этому молодому сумасброду.

+2

10

«Возможно ли было поступить иначе? Пожалуй… Не закати я истерику… Наверное, стоило забрать бумаги у Мориски еще во дворце и отпустить его с доном Гутьерре. Мориска выкрутился бы. Не впервой!.. Или не выкрутился… И тогда, прижми его люди Мирабеля покрепче, он все одно не стал бы молчать... Нет, к чёрту! Что сделано – то сделано. И нечего теперь морочить себе голову!» – Ротонди тряхнул кудрями, словно пытаясь избавиться от тягостных мыслей:

– Увы, монсеньор, – истолковать это коротенькое словечко собеседник мог, как ему заблагорассудится. То ли как утвердительный ответ: «Да, монсеньор, я сделал все возможное, просто обстоятельства оказались сильнее меня». То ли как сожаление о допущенном промахе: «Увы мне, увы!»

Развивать эту тему далее Чеккино не хотелось, и он поспешил направить беседу в другое русло:

– Сеньор маркиз желал знать, к какому лагерю я примкну, если… если мне придется выбирать между вами и крестной. Полагаю, теперь он узнал всё, что хотел, – на губах молодого человека снова появилась улыбка. На сей раз – уже не нервная, а по-мальчишески озорная.

Догадывайся лейтенант, что тревожит его патрона, он бы очень удивился. Сам Ротонди думал, что испанец выставил себя в весьма невыгодном свете, сперва пообещав королеве некие документы, компрометирующие первого министра, а потом – не сумев их предоставить. И тихо ликовал при этой мысли. Радость Чеккино отравляло только одно – неминуемая расплата, ожидавшая его в самом скором будущем. Ну да ладно – авось, пронесёт!

Отредактировано Rotondis (2018-10-14 15:21:56)

+1

11

Ришелье не сдержался и закатил глаза - в этом был весь Ротонди. Да, теперь он знает - и чего в этом хорошего? С сеньора маркиза станется предупредить ее величество, и мальчишку - кардинал так и не привык к тому, что Ротонди давно уже считался взрослым - ждут неприятности еще в Люксембургском дворце. И его сестру, между прочим, тоже, пусть та и была совершенно ни при чем, а еще, может, и других членов семьи, но они Ришелье особо не занимали.

- Вы могли бы иначе сыграть роль двойного агента, - сдержанно заметил он. - Я надеюсь, вы не сочли необходимым сообщить о вашем выборе и ее величеству?

В прошлом он выражал свое недовольство более прямо, но, похоже, это ничуть не помогло. С другой стороны, с Ротонди хотя бы не надо было играть словами: украсть, убить, солгать - все это можно было называть своими именами.

Вопрос, однако, был риторическим, и Ришелье перешел к следующему, такому же:

- Помешает ли вам что-нибудь выехать сегодня вечером?

+1

12

Чеккино в недоумении захлопал ресницами, всё ещё продолжая улыбаться. Потом улыбка погасла: до него, наконец, дошло, что патрон не разделяет его веселья. О, Господи, опять всё наперекосяк!

«Ты мог бы сделать лучше…» – он слышал эту фразу, сколько себя помнил. Г-н де Ротонди был любящим отцом, чего не отнять – того не отнять. Но щедрым на похвалу – никогда. Papá находил огрехи даже в идеально написанном сочинении, даже в самом точном переводе! И заставлял исправлять их самостоятельно. До всего доходить своим умом. Дети часами корпели над тетрадками: поди догадайся, где затаилась коварная ошибка! Отец поступал так не со зла, нет. Просто он был гением, и соответствовать ему было неимоверно сложно. Потому-то Чеккино и ненавидел учение – за вечный страх не угодить, не оправдать надежд, за фразу: «Ты можешь лучше…»

Друзья завидовали Ротонди: наставники секли их розгами, драли за уши и больно щёлкали по губам за один неверно прочитанный слог. А его – papá гладил по щеке, приговаривая: «Ну же, подумай хорошенько!» А он? Он обмирал от отцовской ласки, вздрагивал от легкого прикосновения, как от удара, и окончательно переставал соображать. В голове, словно птица в клетке, билась тоскливая мысль: «Ничего не выйдет, как ни старайся!» Чеккино сам толком не понимал, чего боялся. Наверное, увидеть уже привычное разочарование в глазах отца: «Ой, не́бех!* И в кого ты такой уродился?..»

И так всегда… Когда Мориска отдал ему сумку с бумагами, у него точно гора с плеч свалилась. Он думал, монсеньор будет доволен. Ну, или хотя бы перестанет волноваться. А что вышло? Ничего хорошего не вышло… Монсеньор, похоже, разволновался пуще прежнего.

Эх, знать бы, чем прогневил небеса! За какие грехи ему такой «дар» – портить всё, к чему ни прикоснётся?

Не́бех… – лейтенант пробормотал себе под нос любимое отцовское ругательство и добавил уже громче: – Нет, монсеньор. Я покину Париж, как только скажете. Правда, – тут же спохватился он, – мне нужно закончить одно небольшое дельце. Но оно не займёт много времени.

Этим делом, конечно же, был Мориска, уплетавший сейчас за обе щёки луковый пирог Жасинты. Нет, Ротонди вовсе не собирался приводить свою угрозу в исполнение. Сводить счёты с уличной проституткой? Смешно, глупо и недостойно дворянина. Даже того, кто давно забыл, что значит слово «честь». Просто парня надо было отвести домой и проследить, чтобы он по дороге не впутался ещё в какую-нибудь историю. Люди Мирабеля вряд ли станут разыскивать «донью Марию», но всего предугадать невозможно.

*

тайч, "недотёпа", слово пришло в язык итальянских евреев из чешского уже в XVI веке.

Отредактировано Rotondis (2018-10-18 06:40:14)

+1

13

Одного взгляда на лицо воспитанника было довольно, чтобы Ришелье уверился, что тот, наконец, его услышал.

- Мальчик мой, - проговорил он, - ты совершил почти чудо, и я был бы в полном и совершенном восторге, если бы ты не рисковал так при этом. У меня слишком мало близких, чтобы меня не страшила мысль потерять одного из них. Для тебя хорошая проказа, может, и стоит жизни, но я ценю тебя выше… и, при всей моей благодарности и при всей твоей невероятной изворотливости и удаче - право, я начну давать тебе поручения, вообще не сопряженные с опасностью.

В улыбке, которой Ришелье закончил эту выволочку, сомнений было больше чем упрека, да и тот был направлен больше на него чем на лейтенанта. Поручая ему похитить черновики, кардинал вовсе не думал о риске, и злился теперь уже и на самого себя - за то, что встревожился лишь post factum… и за то, что не решался потребовать подробности.

- Домой не возвращайтесь, - продолжил он, снова переходя на «вы» и уже куда более сухо. - Напишите записку слуге, пусть приведет коней и привезет все, что нужно, в Пале-Кардиналь. Я хочу, чтобы вы уехали до захода солнца - Мирабель будет искать способа с вами расквитаться, и я не хочу, чтобы он его нашел. Там же вас будут ждать письма и платежные поручения - а это, - он положил на стол кошелек, - для вашего приятеля. Вы поедете в Лангедок, к Лавалетту.

Мысленно он попросил у друга прощения - сперва Ронэ, потом Ротонди! И если первый мог оказаться развлечением для Рогана, то второй… нет, второго можно было использовать иначе.

+1

14

Хмурое лицо Ротонди мало-помалу просветлело, и когда кардинал закончил читать нотацию своему воспитаннику, тот уже снова воспрянул духом. Как всякая нервическая натура, он был чувствителен и к похвале, и к порицанию – наверное, не меньше, чем Мориска, – хотя и не желал себе в этом признаваться.

– Монсеньор! Вы слишком добры ко мне… И всегда были добры… куда больше, чем я того заслуживаю. Простите, что заставил вас волноваться… Даю слово, впредь я буду осмотрительнее, – раскаяние в голосе Чеккино было неподдельным, однако тот, кто хорошо знал лейтенанта, ни на миг бы не поверил, что он сдержит свое обещание.

Ротонди поклонился, забирая кошелек со стола. Поездка в Лангедок? Что ж, не самый худший вариант. Оставаться в столице теперь, и вправду, небезопасно. Распоряжение о лошадях и прочем он передаст на словах: Пьер тот еще грамотей – записку будет читать до скончания века, да так и не прочтет!

Чеккино собирался уже поблагодарить кардинала, сказать, что все понял и попросить разрешения удалиться, как вдруг какой-то озорной бесенок дернул его за язык:

– Я совсем забыл, монсеньор, Мадариага – секретарь Мирабеля – он, как бы поточнее выразиться… – лейтенант замялся, помня, что эта щекотливая тема патрону крайне неприятна. Стоило ли вообще ее поднимать?

+1

15

Ришелье в который раз уже пожалел о невозможности поделиться что умом, что опытом - хотя, как он снова напомнил самому себе, одна лишь любовь обладает тем счастливым свойством, что не уменьшается, как ее ни дари. Впрочем, более практические соображения мгновенно изгнали это сожаление из его мыслей.

- Сеньор Мадариага? - повторил он вслед за лейтенантом.

О секретарях сеньора маркиза он знал куда больше, чем те могли подозревать - отлично осознавая, сколь ценным человеком мог оказаться каждый из них, если кому-либо удастся найти к нему ключ. Сеньор Домингес, потомственный слуга в семье Мирабеля, был делом безнадежным, но Мадариага… простолюдин, чужак и, похоже, лицо много более приближенное, чем оправдывалось долгим сроком его службы - или неким наречием, на котором одинаково легко говорили и он, и его господин, но которое было совершенно непонятно прочим в доме.

Неподдельный интерес читался во взгляде, который Ришелье поднял на своего воспитанника, и в жесте, которым он дал ему знак продолжать, читалось ничуть не меньше нетерпения, чем в вопросе, которым он его встретил.

+1

16

Лейтенант мысленно проклял свой несдержанный язык: ну что стоило промолчать! Возможно, все это полная чепуха. Возможно, ему просто померещилось. Но начав говорить, остановиться он уже не мог. Было бы глупо сейчас сказать: «Ничего существенного, монсеньор, простите…» - кардинал бы все равно не поверил и потребовал бы подробностей.

- Сеньор Мадариага… он… То есть, правильнее было бы… - Ротонди поежился под внимательным взглядом патрона, опуская глаза. – В общем, я заметил за ним одну странность. Мне показалось… Нет, я почти уверен: он… э-э-э… флорентиец, монсеньор!

Уф… Выпалив последнюю фразу, Чеккино перевел дыхание и искоса взглянул на кардинала: «Madonna mia! И как я только теперь объясню, откуда у меня такие познания?»

Разумеется, лейтенант вовсе не пытался убедить Ришелье, что они с доном Мануэлем – земляки. Не земляки – но одного поля ягоды. Поговаривали, будто содомскую заразу принесла на французские земли свита Екатерины Медичи, и в былые времена это поветрие сгубило немало достойных молодых людей, не исключая самого короля Генриха III. С тех пор любовь к красивым юношам и стали называть «флорентийской игрой».

Отредактировано Rotondis (2018-10-27 21:41:43)

+1

17

Ришелье поначалу не понял и чуть было не переспросил, когда явное смущение Ротонди послужило ему ключом к разгадке. Ах, в этом смысле флорентиец!..

О грешных наклонностях молодого человека Ришелье, разумеется, знал - и знал еще до того, как, выполняя просьбу своей царственной покровительницы, взялся выручать юнца из переплета, в котором тот оказался. Причины этого распутства ему также были известны, и был он тогда склонен соглашаться с изъяснявшимся почти что иезуитскими намеками Марильяком - что склонности эти наносные и, повзрослев, юноша их перерастет. Угадывая в своем невольном воспитаннике ту опасную пору, когда бунтарский дух подталкивает туда, куда взрослые советуют не соваться, Ришелье - тогда еще епископ Люсонский - счел за лучшее никак не затрагивать опасную тему, и пусть всецело скрыть свою брезгливость он не мог, что ж - хотя юность зачастую не замечает того, что не на виду, она же, напротив, лучше всего усваивает не сказанное, но подмеченное.

В том, что избранная им стратегия была ошибочной, епископ убедился слишком поздно - когда поднимать неловкий вопрос стало вовсе невозможно - да и одна мысль о том, чтобы обсуждать с кем-либо подобную мерзость, вызывала у него глубочайшее отвращение. Он положил конец связи, на которую ему намекнули, вмешался во второй раз, когда ему показалось, что в таком вмешательстве была необходимость, и решительно отмахнулся от следующей принесенной сплетни - мальчиком на тот момент Ротонди уже не был. Какое-то время он еще надеялся, что его очевидного неодобрения хватит, чтобы вынудить юношу перемениться - ошибся и в этом, и сейчас, поднимая на него враз ставший утомленным взгляд, снова мысленно приговорил самого себя: виновен.

Вслух, однако, он сказал совсем иное:

- Даже так? Любопытно… Вы полагаете, это можно… использовать?

Третий вопрос - как - он задавать не стал.

+1

18

Лейтенант истолковал усталый взгляд монсеньора по-своему, чуть слышно вздохнул и вновь потупился. Пусть Ришелье нечасто выказывал ему свое неодобрение, Чеккино быстро догадался, каково отношение патрона к «флорентийской игре», и старался не упоминать о ней без лишней надобности. Кардинала такое положение дел, похоже, вполне устраивало. Между ними уже много лет существовала молчаливая договоренность: эта деликатная тема не обсуждается и точка. Ротонди и сам не любил хвастать амурными подвигами, считая подобные разговоры пошлостью, и не понимал друзей, подолгу смаковавших, кто в чьей постели провел ночь. Любовь не терпит огласки – и Чеккино поверял свои восторги и страдания только бумаге, да и ту - недрогнувшей рукой отправлял в камин. Но иногда… Иногда он был готов проклясть этот дурацкий обет молчания.

В горле царапнуло, точно он, купаясь, хлебнул речной воды – и лейтенант прикрыл рот тыльной стороной ладони, чуть не закашлявшись. Странно, о Тунисе он почти не вспоминал – остались только сумбурные сны, забывавшиеся сразу после пробуждения. А вот о том, что произошло на берегу Луары летом 1617 года, - помнил по сей день. Слишком отчетливо помнил. Впрочем, винить тут некого. Вольно же ему было пойти на речку с Буаробером!..

…Солнце глядело сверху мутным оком – точь-в-точь нищий с бельмом на глазу, которого Чеккино страшно боялся мальчишкой… Придет же в голову такая глупость… В ушах звенело, в носу щипало, как бывает, когда сильно простудишься, грудь, казалось, вот-вот разорвется. В мозгу неотступно звучала полузабытая детская молитва: «Боженька… Боженька…» Теряя последние силы, он еще успел подумать: "Все, конец..." - и тут его выдернули на поверхность.

Буаробер, видно, сам здорово испугался и, поминая вперемешку святых заступников и чертей, выволок оглушенного, наглотавшегося воды юнца на берег. Едва отдышавшись, Ротонди послал к дьяволу хлопотавшего над ним поэта, а когда тот, наконец, убрался прочь, - по-детски беспомощно разревелся, подвывая и хлюпая носом.

Затылок тупо ныл, саднила разбитая коленка, жутко ломило спину. Хотелось свернуться калачиком на сыром песке и не шевелиться. Никогда. Но надо было встать, натянуть на мокрое тело рубашку, одеться, привести себя в порядок и вернуться домой, не забыв нацепить веселую мину. Жаловаться он не собирался. Не впервой, не помрет! Чеккино еще не забыл наставления святых отцов в Марселе: «Вы итальянец, сын мой, а значит, склонны ко греху от природы. Если бы не ваша дурная натура, с вами бы этого не случилось». И все, как один, боялись произнести вслух, что именно с ним случилось: и монахи, и дядя, и крестная. Какой тогда смысл вообще об этом говорить? Какой толк жаловаться? В итоге - сам выйдешь виноватым.

- Да, монсеньор, - лейтенант зябко передернул плечами, очнувшись от невеселых воспоминаний, - мне думается, этому можно найти применение. У каждого, даже у самого верного слуги, найдется своя ахиллесова пята. Слабое место сеньора Мадариаги мы теперь знаем. Быть может, его нельзя подкупить, - Ротонди подбросил на ладони кошелек, раз, другой, третий, пока бархатный мешочек, тихо звякнув, не шлепнулся на ковер, - зато можно соблазнить… - на щеках молодого человека вспыхнул яркий румянец, и он быстро наклонился, не желая встречаться взглядом с собеседником: - Простите мою неловкость, ваше преосвященство… Можно и запугать. Испанская инквизиция ведь не одобряет подобных связей? – Чеккино выпрямился, сжимая кошелек в кулаке. - Стоит пригрозить ему высылкой на родину, и он – в наших руках.

Отредактировано Rotondis (2018-11-02 07:09:45)

+1

19

Ришелье задумчиво кивнул. Знает ли сеньор маркиз? Почти наверняка, а может, и сам?.. Положим, о его амурных связях немало судачили, но ведь одно другому не мешает, и за примером недалеко ходить. А сеньора Мадариагу возможность высылки в Испанию с намеком в нужное ухо должна обеспокоить, и не на шутку. Установить за ним слежку, чтобы поймать на горячем и получить повод?

Кардинал в очередной раз мысленно проклял постоянную нехватку надежных людей - даже не очень надежных людей, которым можно было бы это поручить. Рошфор не мог разорваться, капуцины отца Жозефа были хороши лишь в очень немногих обстоятельствах, в число которых такие точно не входили, а Клейрак… пускай после смерти жены он вновь полностью погрузился в свои обязанности, таковых у него было сейчас более чем достаточно, благодаря ее величеству. И почему она не довольствуется тем, что у нее есть, черт возьми?

Кавуа будет против, но через две недели Кавуа в Париже не будет и возражать будет некому, а разговор с сеньором Мадариагой можно поручить и Буароберу. Тот взовьется до небес, конечно…

Перемены в лице Ротонди, пусть и не отмеченные осознанно, кардинал заметил и решительно сменил тему:

- Я подумаю, как использовать ваши сведения, это может стать крайне полезно. Но сейчас давайте вернемся к вашему поручению. Во-первых, это срочно. - Он подчеркнул эти слова пристальным взглядом. Строго говоря, это было неверно, но оставлять Ротонди болтаться в Париже не стоило, а с него сталось бы, сочтя, что служба может и подождать, выехать только на следующий день, через день или даже через неделю. Конечно, люди взрослеют, но момент для проверки был неподходящий. - Во-вторых, шевалье де Ронэ, наемник, которого вы смените в свите господина кардинала, тоже должен будет выехать немедленно.

Говорить Ротонди, что затевать ссору с Ронэ опасно, с точки зрения кардинала было бы не просто бесполезно, но и рискованно, а полагаться на то, что бретер научился ставить интересы покровителя выше мелких обид, мог лишь тот, кто не знал его уже несколько лет. Ришелье этой ошибки делать не собирался. Значит, оставалась военная хитрость.

- Но то, кому он служит - не для обсуждений.

Еще одним несомненным достоинством Ротонди было его умение - не держать язык за зубами, о нет! - но хранить тайны.

+1

20

Имя де Ронэ показалось лейтенанту смутно знакомым. Не тот ли это Ронэ, что однажды написал убийственную эпиграмму на его «Иувала»,* высмеяв разом и стихи, и самого рифмоплета и предмет его воздыханий? Стихи, и вправду, оставляли желать лучшего: в погоне за образами Чеккино напрочь забыл о поэтических канонах. Размер хромал на обе ноги, рифмы были далеки от совершенства. Но одно дело, когда ты признаешь это сам, и совсем другое, когда из тебя делают посмешище! А обиднее всего, что отплатить той же монетой Ротонди не мог. Он не умел сочинять экспромты и по-черному завидовал тем, кто был наделен этим даром.

Inter arma silent Musae.** Верно и обратное: в обители муз – оружию не место. Затеяв ссору, Чеккино поставил бы себя в еще более глупое положение. А потому он первым рассмеялся, отдавая должное остроумию шевалье. Те из гостей мадам де Рамбуйе, кто знал лейтенанта, быстро смекнули, что де Ронэ нажил себе врага. Те, кто знал бретера, готовы были поспорить, что вражда эта грозит неприятностями в первую очередь самому Ротонди.

Однако мысли о шевалье де Ронэ недолго занимали лейтенанта. Получив от кардинала все необходимые указания касательно поездки в Лангедок, Чеккино откланялся, пообещав, что на рассвете покинет Париж.

Приемная была пуста, если не считать гвардейцев, стоявших на карауле, и пажа, забавлявшегося с пестрым котенком. Ротонди окинул фигуру юнца беглым взглядом, и собирался уже пройти мимо, как вдруг ему в голову пришла неожиданная идея.

- Жюль? Жюль де Люсэ, если не ошибаюсь?
- Вам известно мое имя, сударь? – мальчик опустил котенка на пол и повернулся к лейтенанту, невольно краснея.
- И это, и многое другое, - Чеккино тонко улыбнулся. – Например, мне известно, что вы любите пироги с рыбой, и что к вам весьма благоволит крошка Нанетта, - при этих словах щеки пажа сделались пунцовыми, а гвардеец, словно не заметив его смущения, протянул руку: - Лейтенант де Ротонди.
- Шевалье де Люсэ, - назвался мальчик, хоть в этом и не было необходимости. – Чем могу служить, господин лейтенант? - он робко коснулся протянутой ладони одними кончиками пальцев и быстро отнял руку, точно играя в ладушки.

Ах, негодник! Этот Люсэ не только знал тайное приветствие итальянской братии, но еще и смел предлагать Чеккино свои услуги! Впрочем, лейтенант ожидал чего-то подобного: светленький, кудрявый, будто херувим, и глаза, как у святого Себастьяна. Наверняка, в коллеже был тихоней и любимчиком регента.*** Такие обычно и попадают в лапы разным… гм, «буароберам». Оставалось только выяснить, кто научил мальчишку дурному. Ле Буа или Сен-Мар?****

- Ну, раз вы сами заговорили о службе, - ухмыльнулся Ротонди, - то вот что, юноша, раздобудьте-ка мне пажескую ливрею.
- А вам зачем? – от удивления Жюль даже перестал смущаться.
- А затем, что иначе я сейчас вернусь в кабинет и расскажу монсеньору, что видел вас с аббатом де Сен-Маром в кабаке «У флорентийки».
- Неправда! – вскрикнул мальчик и, понизив голос, сбивчиво продолжил: - Вы не могли… Вас в тот день не было в зале… - шевалье осекся, понимая, что выдал себя с головой.

Значит, все-таки, Сен-Мар…

- Так как насчет ливреи? – подмигнул Чеккино.
- Но что я скажу г-ну де Банке, начальнику пажей? – теперь бедный Жюль снова напоминал пронзенного стрелами мученика.
- Скажете, что порвали рукав или посадили пятно, - пожал плечами лейтенант. – Мне ли вас учить?
- Но он захочет взглянуть на прореху… - мальчик в отчаянии развел руками, видя, как Ротонди направляется к кабинету. - Постойте, господин лейтенант! Если не возражаете, я принесу вам свое собственное платье.
- Годится! – кивнул Чеккино. – Бегом марш!

Паж, и впрямь, припустил со всех ног, а Ротонди, невесело усмехнувшись, подобрал с пола пискнувшего котенка, погладив его против шерсти:
- Эх, ты, бедолага!

Не прошло и часа, как запыхавшийся Жюль вернулся со свертком:
- Тут камзол, штаны, чулки, рубашка и прочее… Господин лейтенант?..
- Ну? – Чеккино забрал у взъерошенного мальчишки сверток с одеждой и сунул ему котенка.
- Вы ведь не расскажете? Не расскажете монсеньору?
- Посмотрю на ваше поведение, юноша, - хмыкнул Ротонди. – И послушайте доброго совета: держитесь подальше от аббата де Сен-Мара.
- Но почему? – вид у шевалье стал совсем несчастный. – Он добрый. И всего лишь угощает меня лимонадом.
- Лимонад! - взор лейтенанта на миг затуманился, и он моргнул, прогоняя непрошеные слезы. - Однажды этот лимонад покажется вам горьким, юноша!

На пороге приемной Чеккино обернулся: вслед ему глядел большеглазый херувим с котенком на руках.
- Святой Себастьян! – лейтенант качнул головой и зашагал на кухню, где оставил Мориску в обществе Жасинты и Нанетты.

Мануэль, как оказалось, играл в куклы с маленькой помощницей кухарки и от души веселился. Кукла у Нанетты была всего одна, да и та – давно облезла и облысела, поэтому Мориска довольствовался деревянной ложкой, завернутой в лоскуток. Чеккино некоторое время наблюдал за ними, стоя в дверях. Оба были настолько увлечены забавой, что даже жалко было их прерывать. Дети, сущие дети!

Жасинта первой заметила господина лейтенанта. Пришлось снова отказываться от угощения и выслушивать сетования доброй кухарки, что он-де так совсем отощает и, не дай Бог, уморит себя голодом.

Дав клятвенное обещание непременно поужинать, как только вернется домой, Ротонди вручил Мориске сверток:
- Переодевайся! – вряд ли сеньор маркиз оставил кого-то из своих людей наблюдать за садом: не покажется ли где донья Мария, однако поостеречься следовало.

Нанетта хотела было помочь сеньорите, но Мануэль, заверив девочку, что прекрасно справится сам, прошел в маленькую комнатку при кухне. Через несколько минут оттуда донеслось его пыхтение и жалобный возглас:
- Эта одежда мне мала!
- Не страшно! – ответил лейтенант. - Тебе ее недолго носить.
Еще четверть часа спустя, когда Ротонди уже начал терять терпение, из комнатушки выпорхнул смешной, нескладный юнец в кургузом камзоле и топорщащихся штанах:
- Я же говорю: мало! - за собой юнец волочил пышное платье доньи Марии.
- Святые угодники, что ж это деется?! – ахнула и перекрестилась Жасинта, а Нанетта – и вовсе рот от удивления разинула.
- Сойдет! Платье брось, оно нам больше не пригодится, – махнул рукой Чеккино, затем поманил Мориску: - Выкладывай.
- Что? – лицо паренька приняло совершенно ангельское выражение.
- Что взял. У тебя руки – словно медом намазаны: все к ним липнет. Уж я-то знаю.
Спорить было себе дороже, и, повздыхав, Мануэль выложил на стол три десертные ложки и зеркальце в серебряной оправе.
- Все? – нахмурился лейтенант.
Рядом с зеркальцем легла зеленая шелковая лента.
- Теперь все, - сокрушенно потупился Мориска.
- Не стыдно?
- Она такая красивая, - Мануэль с сожалением погладил ленту, и, не поднимая глаз, пробормотал: - Простите. Спасибо за пирог.
Ротонди тоже простился и вместе с Мориской вышел через черный ход. Уже на крыльце их догнала девчонка с шелковой лентой в кулачке.
- Возьми… Возьмите, ваша милость, мне крестный еще подарит. Обязательно подарит. А это вам… Вы славный!
- Ступай в дом, замерзнешь! – велел лейтенант, но пухлая ладошка еще долго махала им вслед.

Ворота Люксембургского сада они миновали без приключений. На пороге «Флорентийки» Мануэль остановился и, стуча зубами от холода, выговорил:
- Т-тебя не четверт-товали и не сварили в кипят-тке?
- Как видишь! – усмехнулся Чеккино.
- Значит, я тоже прощен? – с надеждой спросил бардаш.
- А сам как думаешь? – в ладонь Мориски упал бархатный мешочек.
- Тяжелый! – юнец взвесил кошелек на руке, но особой радости в его голосе почему-то не слышалось. – Зайдешь?
- В другой раз, - покачал головой лейтенант.
- Когда он будет, этот другой раз… - проворчал Мориска.
- Ты чего, Мануэль? – Ротонди взял юношу за плечи, развернув к себе, - Что за похоронное настроение?
- Знаешь, лапочка, ты никогда не называл меня славным… - вздохнул бардаш. – Ладно, приходи поскорее, - он торопливо чмокнул любовника куда-то в подбородок - видно, хотел в губы, да промахнулся - и скрылся за дверью.

Шагая в Пале-Кардиналь, Чеккино думал, что день нынче выдался удивительно богатым на события. За одно утро он выполнил поручение монсеньора и нажил себе непримиримого врага в лице маркиза де Мирабеля; побывал на грани отчаяния и едва не помешался от радости; выслушал и похвалу, и упреки.

А теперь вот Мориска со своими капризами. Какая муха его укусила? Впрочем, обида Мануэля мало заботила Ротонди. Не шел из головы херувим Люсэ. Уберечь бы мальчишку от беды – да, верно, уже поздно. И не давало покоя предстоящее путешествие в Лангедок. Как там все сложится – одному Богу известно.

*

* Иувал - библейский персонаж, первый музыкант
** лат. "Когда гремит оружие, музы молчат"
*** регент - учитель
**** Пьер де Брок, аббат де Сен-Мар (1601-1671) - доверенное лицо, позднее - камергер Ришелье, с 1640 г. епископ Осера. По слухам, состоял в любовной связи с одним из юных дворян в окружении кардинала.

Эпизод завершен. Далее - Любопытство - не порок. 20 января 1629 года

Отредактировано Rotondis (2018-11-07 12:20:03)

+2


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня