Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Месье ухаживает за принцессой де Гонзага. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Драться нехорошо. 17 декабря 1628 года: Г-жа де Вейро и г-жа де Бутвиль сталкиваются с пьяными гасконцами на ночной улице.
У кого скелет в шкафу, а у кого - младший брат в гостях, 16 дек. 1628 года: Г-н де Бутвиль и г-н де Корнильон беседуют по душам.
Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня: Лейтенант де Ротонди докладывает кардиналу об исполнении его поручения.
Воровать дурно. 20 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль выполняет поручение кардинала.

Прогулка с приключениями. 3 февраля 1629 года: Прогуливаясь по Парижу инкогнито, королева подвергается многочисленным опасностям.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Кастинг на роль ее высочества. 27 февраля 1629 года, вечер: Г-жа де Вейро отказывается отдать роль принцессы своей горничной.
Куда меня ещё не звали. 12 декабря 1628 года. Окрестности Шатору.: Кардинал де Лавалетт поддается чарам г-жи де Шеврез.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
Оружие бессилия. 3 марта 1629 года: Капитан де Кавуа допрашивает Барнье, а затем Шере.
Щедра к нам грешникам земля (с) Сентябрь - октябрь 1628 г., Париж: Г-н Ромбо и г-жа Дюбуа навещают графиню де Буа-Траси с компрометирующими ее письмами.

Кто победитель, кто проигравший? 9 января 1629 года: Королева обсуждает с г-жой де Мондиссье расследование графа де Рошфора.
Герои нашего времени. 3 марта 1629 года: Варгас дает отчет графу де Рошфору
Детектив на выданье. 9 января 1629 года: Граф де Рошфор пытается найти автора стихов, которые подбрасывают Анне Австрийской.
Раз - случайность, два - закономерность. Февраль 1629 года.: Донья Асунсьон устраивает свою судьбу.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня


Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Продолжение эпизода Что написано пером... 10-12 января 1629 года

0

2

Получив тычок в спину, Мориска по инерции сделал еще несколько шагов, и вдруг остановился, умильно глядя на лейтенанта.
– Чего тебе? – устало бросил Ротонди.
– У меня чулок сполз… Ну, пожалуйста, лапочка, это ведь всего минута – чулок поправить… – не дожидаясь позволения, юноша бесстыдно задрал подол и стал возиться с подвязками.
– Нашел время… – лейтенант отвернулся к окну, обняв себя за плечи, словно его знобило. На самом деле, спешить было уже некуда. Партия проиграна. А получить выговор от монсеньора он всегда успеет. Чеккино на миг зажмурился, представив разгневанного патрона, и даже чуть по-детски не зажал уши ладонями. Но с другой стороны, выговора все равно не миновать, а перед смертью, как известно, не надышишься. Уж лучше самому прийти повиниться, чем дождаться, что монсеньор узнает новости от кого-нибудь другого.
– Долго ты будешь копаться? – спросил он, не оборачиваясь.
– Подержи-ка… – в плечо Ротонди ткнулось что-то мягкое, шуршащее, и, повернув голову, гвардеец увидел, что Мориска протягивает ему небольшой полотняный мешок вроде нищенской сумы.
– Что за чёрт?! – не смея еще надеяться, Чеккино выхватил сумку из рук бардаша – под пальцами вновь зашуршало, и лейтенант извлек на свет божий целую кипу исписанной бумаги, листов двадцать, не меньше: – Господи Иисусе! – узнав почерк патрона, Ротонди даже чертыхаться перестал. – Но как?! Откуда?! Где ты их прятал все это время? Под юбками?
– Целуй! – юноша хитро улыбнулся, и на его разрумянившихся от усердия щеках появились лукавые ямочки. – Целуй, тогда скажу!
– После! – Чеккино бережно сложил листы обратно в сумку и подхватил Мануэля под руку: – Идем, надо торопиться, – погони лейтенант почти не опасался – не станут же испанцы, в самом деле, бегать по королевскому дворцу в поисках воришек – однако же, и причин медлить у них с Мориской не было.

Мирабель, верно, уже обо всем догадался: их бегство наблюдала вся приемная, да и фрейлины тоже не станут молчать. А существование галереи, соединявшей Большой и Малый Люксембургский дворцы – ни для кого не секрет. Как и то, что Малый Люксембург вот уже два года был одной из парижских резиденций Ришелье. Щедрый подарок королевы-матери.

Размышления Чеккино прервало еле слышное бормотание:
– Я стараюсь, между прочим... Можно сказать, из кожи вон лезу, а в награду – одни попреки! Обидно, между прочим!
– Прости, – Ротонди рассеянно чмокнул Мориску в висок, – Нервы ни к черту… Да ты тоже хорош: мог хотя бы намекнуть, что бумаги у тебя.
Мануэль, уловив в голосе любовника нотки раскаяния, тотчас просиял и затараторил, перескакивая с пятого на десятое:
– Я и хотел, лапочка, только мне кое-кто слова не давал вставить!.. Ты ведь сам сказал – важный господин. А этот с портфелем был самым важным из них: старый, толстый, – юнец описал свободной рукой дугу в воздухе, – поперек себя шире!
– Боже Милосердный! – расхохотался Чеккино. – Ну и взгляды у тебя! Секретарь Мирабеля не такой уж толстый и вовсе не старый. Впрочем, я в твои годы тоже считал всех, кому перевалило за тридцать, глубокими стариками. Поди, скоро и мне отставку дашь?
– Ладно, пусть не старый… – уступил юноша, – Но портфель-то был у него, а бумаги куда удобнее носить в портфеле, чем в рукаве или за пазухой.
– Ты чудо, Мориска! – лейтенант благодарно сжал ладонь бардаша. – Просто чудо!
– Ага! – радостно согласился тот и, подумав, добавил: – Значит, ты больше на меня не злишься?
– Да нет же!
– И даже если я скажу, что потерял твое посвящение?
– Какое посвящение?.. А, те стихи? Пустяки, я напишу тебе новые, – легкомысленно пообещал Ротонди, – хоть сотню! – Мануэль все равно не умел читать.
– Правда?! – Мориска даже подпрыгнул на месте от возбуждения. – Знаешь, я твой листок со стихами положил в портфель тому коротышке, чтоб ему не так обидно было…

Всю гамму чувств, отразившуюся на лице лейтенанта, сложно было описать одним словом. Сперва в его глазах мелькнуло восхищение – казалось, он вот-вот кинется целовать юношу. Долей секунды позже – досада, что ему самому не пришла в голову такая замечательная идея. И, наконец, – осознание, чем лично для него может закончиться эта проделка: Чеккино слышал, что маркиз де Мирабель не любит оставаться в долгу.

– Лапочка, – внезапно севшим голосом просипел Мануэль, – ты обещал не злиться…
Ничего такого Ротонди не обещал, но все равно кивнул:
– Я и не злюсь… Я просто тебя прибью… завтра… нет, сегодня вечером – до утра я могу не дожить, – сил на новую истерику у него уже не осталось.

Остаток пути оба проделали в полном молчании, если не считать того, что бардаш вздыхал так горько, что мог бы разжалобить и камень. Во всяком случае, молодой гвардеец, скучавший на посту, посмотрел на растрепанную и заплаканную «даму» с явным участием и лишь затем, опомнившись, вытянулся в струнку:
– Господин лейтенант! – и отворил перед гостями неприметную дверь в стене.

Отредактировано Rotondis (2018-09-25 10:08:05)

+1

3

Переселившись так скоро, как только это стало возможным, в недостроенный дворец на улице Сент-Оноре, Ришелье передарил Малый Люксембург г-же де Комбале, которой, как придворной даме королевы-матери, дом в нескольких шагах от дворца ее величества должен была существенно упростить жизнь. На деле, однако, это оказалось одним из худших решений в его богатом опыте, в такую ярость пришла Мария Медичи, и все попытки кардинала заверить ее, что думал он при этом о том, чтобы положить конец сплетням, потерпели полную неудачу. Возвращаться назад он, разумеется, не стал, но покои свои приказал держать в готовности, хотя ночевать все же не оставался. Сейчас приказ этот если не облегчил ему ожидание, то сделал его чуть менее невыносимым. Зная, на который час ее величество назначила аудиенцию испанскому посланнику, и не в силах дожидаться новостей дома, Ришелье отправился в Люксембургский дворец с утра, появившись к утреннему приему королевы-матери и приложил, по мере сил и возможностей, все усилия к тому, чтобы возродить в ее сердце приязнь и доверие к своему ставленнику и в то же время усилить обычную ее раздражительность, с тем, чтобы к моменту появления сеньора маркиза у нее не оставалось ни малейшего желания слышать что-либо неприятное. Не будучи совершенно уверен в том, что Ротонди, при всей его изворотливости, добьется успеха в порученном ему деле, Ришелье предпочел перестраховаться - если ее величество прикажет испанцу отложить дурные новости, то в случае неудачи у них будет второй шанс.

Простившись с королевой-матерью со всем почтением, которое диктовали ему беспокойство и здравый смысл, Ришелье прошел по галерее, соединявшей два дворца, приказал не беспокоить и, взяв у Шарпантье заранее подготовленную стопку отчетов, принялся за чтение, однако усилия, которые он вынужден был прикладывать, чтобы сосредоточиться, казались ему непомерными, и наконец он отбросил бумаги и устремил рассеянный взгляд в окно, на голые боскеты и припорошенные снегом дорожки Люксембургского сада.

Глупая, глупая неосторожность - как только мог он настолько поддаться чувству, чтобы доверить его бумаге? Бумаге, которую могли - должны были - прочитать чужие глаза и которой, на беду, завладели чужие руки, руки врага? И вот, можно сколько угодно сетовать теперь на то, от каких мелочей зависят судьбы мира, и проклинать злой рок, поставивший итоги долгой борьбы и немыслимых усилий в зависимость от перемены настроений неумной, мелочной, похотливой и жадной толстухи… о которой он не должен был даже думать в таких словах.

Стекло холодило прижатый к нему лоб, и тяжелая ткань гардины не подалась и не затрещала под рванувшей ее рукой.

Болван, тысячу раз болван! Scripta manent, но также и volant, кто знает, сколько копий с чертовых этих черновиков разлетелось уже во все концы Европы?

Кто, черт возьми, это сделал, кто был предателем? Первый подозреваемый был очевиден, но, когда он спросил Шарпантье, тот неожиданно покачал головой.

- Я сразу о нем подумал, монсеньор, но он даже не ночевал в Пале-Кардиналь той ночью.

Ришелье ничего не спросил - если Шарпантье так говорил, он был уверен - но тот и сам продолжил:

- Это совершенно точно, монсеньор. Но у него может быть сообщник.

- Я несколько раз приказывал все сжигать.

Этого можно было не говорить, но кардинал все равно сказал, а сейчас, глядя невидящими глазами на строго выверенный геометрический узор сада, снова об этом пожалел, вспомнив, какой болью исказилось лицо секретаря.

Дверь позади беззвучно отворилась, и Ришелье резко обернулся. За скромной фигурой Шарпантье угадывался знакомый силуэт Ротонди, и кардинал, забывая все кроме одного-единственного вопроса, выдохнул:

- Наконец-то! И?..

+2

4

На глаза то и дело наворачивались слезы, поэтому дорогу Мориска различал смутно и чуть было не запнулся о высокий порог, когда входил, зато умопомрачительные запахи свежей выпечки, тушеных овощей и еще какого-то рыбного кушанья ощутил сразу. Кухня – иначе и быть не могло!* Живот у Мориски тотчас запел на все лады, и юноша со вздохом вспомнил, что последний раз ел накануне вечером. Завтракать он поостерегся: с полным желудком не больно-то побегаешь.

Мануэль шумно всхлипнул, украдкой почесал нос и осмотрелся – кухня была небольшой, но удивительно чистой и уютной. На плите, над очагом, что-то аппетитно булькало в глубокой сковороде, распространяя в воздухе тот самый щекотавший ноздри аромат. А на столе – остывал только что вынутый из печи луковый пирог с румяной корочкой. Юноша сглотнул слюну и бросил на пирог тоскливый взгляд: хоть бы крошку отщипнуть! Но поздно – к ним уже со всех своих коротких ножек спешила помощница кухарки – приземистая, круглощекая девчонка, с лоснившимся от печного жара лицом. Мориска даже забыл плакать и чуть не разинул рот от удивления: ни дать, ни взять – сырная голова по полу катится!

Девчонка сделала книксен и единым духом выпалила:
– Ой, господин лейтенант! Вы, наверное, к монсеньору, да? Только они велели не беспокоить. К нам Жюль заглядывал… ой, я хотела сказать – господин де Люсэ, паж его высокопреосвященства. Матушка Жасинта его пирогом угощала, не луковым, – девочка махнула рукой в сторону стола, – луковый только испекли. Рыбным, вчерашним, да вы не думайте, он тоже вкусный, и ничего, что холодный! Так Жюль сказал…   
– Выходит, монсеньор здесь? – оживился Ротонди.
– Давно уже! Как пришли – так в кабинете и сидят. И кушать не изволили. А может, вы кушать хотите, господин лейтенант?
– Тише, Нанетта, – прогудела кухарка, не переставая помешивать овощи, – у господина лейтенанта, поди, голова кругом идет от твоей болтовни! – всыпала в сковороду щепотку соли, молотого перца, накрыла крышкой и обернулась к гостям: – А, и правда, садитесь-ка за стол. Обед подавать еще не велели, а вы, должно быть, страшно проголодались. Вон барышня так и поедает глазами мой пирог!

Мориска вспыхнул до корней волос и потупился, а Чеккино ласково улыбнулся:
– Спасибо, Жасинта, я, пожалуй, не стану портить аппетит и дождусь обеда. А вот мою спутницу – поручаю вашим заботам.
– Ну-ну… – кухарка, сложив руки на груди, внимательно посмотрела на Мануэля - точь-в-точь, как получасом ранее на него смотрела синьорина де Ротонди, - но больше ничего не сказала.
А Нанетта снова сделала книксен и потянула юношу вглубь кухни:
– Идемте со мной, мадемуазель.
– Послушай, Нанетта… а зеркала у тебя не найдется?..
– Найдется, мне крестный подарил на Рождество. Вам зеркало сейчас ой как пригодится, мадемуазель!.. А моего крестного зовут мэтр Рамо, он галантерейщик и самый замечательный человек на свете!..
Лейтенант проводил молодежь задумчивым взглядом и кивнул старшей женщине:
– Жасинта, прошу, проследите, чтобы до моего возвращения барышня никуда не делась. Мне еще надо с ней побеседовать.
– С моей кухни – не денется, будьте покойны, – заверила кухарка.

***
Покинув кухню, Ротонди почти бегом отправился в приемную, едва не столкнувшись на входе с расстроенным и встревоженным Шарпантье.

– Господин лейтенант, слава Богу!..

Дверь кабинета распахнулась, и еще с порога лейтенант услышал взволнованный голос кардинала. Заранее приготовленная речь попросту вылетела из головы: «Он ждал… ждал и переживал… Переживал настолько, что не считал нужным это скрывать… И все – из-за этих чертовых бумаг! А говорил: просто черновики, дурной слог... Мол, не конец света, если ничего не выйдет… А я, дурак, поверил… Боялся его гнева, как нашкодивший мальчишка, а бояться надо было совсем другого… Господи, что сейчас было бы, ошибись тогда Мориска?!..» – не додумав свою мысль до конца, Чеккино обошел стоявшего в дверях Шарпантье, молча вынул бумаги из сумки и так и застыл посреди кабинета, словно идиот, не зная отдать ли их патрону или положить на стол. Не находя нужных слов. Сердце глухо бухало где-то в горле, а в голове вертелось только одно: «Получилось, монсеньор! У нас все получилось!» – кажется, лишь теперь он сам осознал это в полной мере.

* текст отредактирован

В галерею вели двери двух помещений: часовни и малой кухни.

Отредактировано Rotondis (2018-09-30 19:25:58)

+1

5

Ришелье едва ли не выхватил бумаги из рук Ротонди и сразу же подошел к окну, чтобы внимательно их изучить. Шарпантье, также обогнув застывшего посреди кабинета молодого человека, бесшумно приблизился, и кардинал, не отрываясь от черновиков, сказал:

- Замерзли? И не ели, наверно? Все равно рассказывайте - можно кратко.

Он протянул секретарю несколько страниц, и тот также сразу же посмотрел на последние строки первого листа, потом на первые второго, так же нахмурился, взглянул на третью страницу и, заметно расслабившись, механически поменял их местами, принимая из рук Ришелье следующие.

В руках испанского посланника ли, шпиона ли, порядок страниц был изменен, и Ришелье не сразу догадался взглянуть, как - быть может, сеньор маркиз выбрал положить в начало самые важные для королевы-матери места? Теперь, однако, гадать было поздно, и Ришелье только проверял, все ли страницы на месте.

+1

6

Лейтенант качнул головой, словно стряхивая оцепенение:
- Я не голоден, монсеньор, - есть, и в самом деле, не хотелось.

Рассказывать? Кратко? Чеккино в раздумье потер лоб, перебирая в уме события нынешнего утра. Что было по-настоящему важно, а что не стоило внимания? Беседа с доном Антонио... Манолито... Стихи в портфеле... Ах черт, славная все же вышла забава! Жаль только, он не видел лица Мирабеля в тот миг, когда маркиз читал послание! За шалость Мориски, так или иначе, платить придется ему, а так - хоть не обидно было бы...

Пауза слишком затянулась - Ротонди вздохнул и приступил к докладу:
- Черновики были у Мадариаги, секретаря сеньора маркиза... в портфеле. Мой приятель сумел их вытащить... Это заняло не более минуты и было столь ловко проделано, что испанцы поначалу ничего не заподозрили... - лейтенант нервно усмехнулся. - Право, я и сам до конца не верил в нашу удачу... Дон Антонио вошел к королеве-матери, будучи уверен, что бумаги при нем... Думаю, он уже обнаружил пропажу и очень зол. Пф...- Чеккино закусил губу, пытаясь справиться с неуместной веселостью, - простите, монсеньор, это все нервы...

Отредактировано Rotondis (2018-10-02 12:59:30)

+1

7

Отрываясь от бумаг, Ришелье бросил на Ротонди пристальный взгляд, угадывая за разбиравшим того смехом иное чувство - страх или, может, стыд, или какую-то неуверенность.

- Это было слишком коротко, - мягко сказал он. О приятелях воспитанника, что бы тот ни имел в виду под этим словом, ему слышать не хотелось, но дело было не в них. - Вы себя выдали? Он знает, что это ваших рук дело?

Задавая дважды один вопрос, кардинал почти не сомневался в ответе - это было самое простое объяснение для владевшего лейтенантом беспокойства. И потом - никто ничего не заметил, значит, Ротонди находился там же - верно, указывая, кого обворовывать - или он не смог бы с такой уверенностью это утверждать.

+2

8

– Полагаю, что так, монсеньор, – Ротонди глубоко вздохнул, наконец, успокоившись. – Я сопровождал дона Антонио во дворец. Сказал, будто меня прислала ее величество, будто она просила не приезжать с главного подъезда… А после мы с приятелем ушли вместе… и, наверное, чересчур поспешно… Иначе не получилось, – добавил он, словно оправдываясь. – Это видел дворянин из свиты Мирабеля, да и все, кто был в приемной… Думаю, – лейтенант развел руками, – маркизу не составит труда связать исчезновение бумаг и наше внезапное бегство.

О стихах Ротонди умолчал. Во-первых, слишком долго было объяснять, что за стихи, откуда они взялись и какого чёрта оказались в портфеле у Манолито. А во-вторых, Чеккино почти не сомневался, что такого сорта поэзия придется монсеньору не по вкусу.

***
Он помнил, в какое негодование однажды пришел papá, прочитав его перевод с древнееврейского. Его тихий, скромный, никогда не повышавший голоса отец! Впрочем, papá сам недоглядел. Видя, что Чеккино совсем забросил занятия, г-н де Ротонди как-то вечером усадил сына в библиотеке, снял с полки толстенный сборник поучительных историй и велел перевести любой рассказ, какой понравится.

Мальчик долго листал фолиант, выбирая главу покороче, пока на стол не выпали пожелтевшие страницы. Чеккино сперва подумал, что книга рассыпается от ветхости, и испугался, как бы ему не влетело: отец трясся над этими пыльными томами, как нянька – над хворым младенцем, и за порчу книги вполне мог лишить десерта… Или прогулки в воскресенье… Или нового платья, что обещали сшить к празднику. У них дома это было самым суровым наказанием – за розгу papá еще ни разу не брался.

Но, приглядевшись, он увидел, что текст на листочках не напечатан, а написан от руки, крупным, размашистым, явно не отцовским почерком… Стихи: двустишия и четверостишия, это Чеккино понял даже без словаря. А когда перевел первые строки, то обомлел: двое сидели в саду, среди роз, и вели самые фривольные речи.

– Как мёд из улья моего?
   Он сладок? Дай же мне его
   На языке своём немного!
– Перед лицом Живого Бога
   Пристало ль нам грешить вдвоём?!
– Бог – благ, мы, верю, не умрём,
   Вкушая сладкий плод познанья.
   Ответь же моему желанью!
   Твой грех на мне, мой господин,
   Во всем повинен я один!*

У Чеккино на миг перехватило дыхание, комната поплыла перед глазами: он, точно наяву, слышал гудение пчел, чувствовал пьяняще-сладкий аромат цветов и ощущал приторный вкус мёда во рту. А когда видение рассеялось – схватился за перо. После трех часов мучений, изведя уйму бумаги и посадив чернильное пятно на свежую манжету, он, наконец, остался доволен своим творением. Однако интуиция подсказывала ему, что papá это читать не следует. Хотя отец зачем-то же хранил эту рукопись дома?..

Г-н де Ротонди увидел перевод случайно, проверяя тетради сына, и схватился за голову! А потом устроил отпрыску знатную головомойку. Мол, стихи нельзя понимать буквально. Мол, мёд – это знания, а герои – учитель и ученик, наставник и воспитанник. Papá расхаживал по кабинету, потрясая в воздухе Библией, и говорил, говорил, говорил. Таким возбужденным дети его еще никогда не видели.

Чеккино грызла обида. Все оказалось так банально – учение, премудрость, книги, метафоры, аллегории – а он вообразил бог весть что! Но почему тогда поэт писал о грехе? И что дурного в знаниях? На другое утро мальчик прокрался в библиотеку, чтобы перечитать стихотворение и убедиться в своей правоте. Вчерашняя книга была на месте. Но когда Чеккино открыл ее – листов со стихами внутри не оказалось. Он пролистал весь том от корки до корки и даже перевернул его и потряс над столом – тщетно. Выходит, papá был не так уж уверен в своих словах, раз спрятал от него рукопись.

А месяц спустя, в Жирный вторник, Александр де Вандом доходчиво объяснил Ротонди, и что такое мёд на языке, и как вкушают плод познания. Чеккино не стал рассказывать дома об этой науке. Быть может, не возмутись тогда отец, не брось он в камин его перевод, все сложилось бы иначе… Да что уж теперь вздыхать – дело прошлое!

*

* Шмуэль а-Нагид (Гранада, XI в.), отрывок из стихотворения "Воистину, влюблен в него"

Отредактировано Rotondis (2018-10-07 14:22:03)

+2

9

Чем нехорош был главный подъезд - Ришелье оставалось только гадать, и он не стал спрашивать, не так это было важно. И кража наверняка состоялась прямо в приемной королевы-матери, в последний момент - или Ротонди откланялся бы раньше и не стал бы… Нет, кто его знает! К числу тех, кто продумывает каждый шаг своего плана, дражайший Чеккино никогда не относился.

- Я полагаю, - самым любезным тоном сказал кардинал, - поступить иначе было никак невозможно?

Если сеньор маркиз расскажет королеве-матери, какой козырь попал к нему в руки, а потом не сможет его предъявить, он будет очень недоволен, а королева…  Взгляд Ришелье скользнул по исписанному листу, который он все еще держал в руках. «Чрезмерная склонность поддаваться сиюминутному чувству в ущерб и своим интересам, и государственным». Он поморщился, как при мигрени, и тут же мысленно простил воспитаннику его промашку - если бы она прочитала эти строки… Если у сеньора маркиза вдруг не окажется доказательств, осознает ли королева, что этот хитрый лис никогда не стал бы говорить, не имея их? Если да - нет, никогда. Она всегда скользила по поверхности… но он может ей сказать… И если у него будут явные и очевидные причины заподозрить Ротонди, если его поспешное бегство видели и другие… Нет, угроза не миновала, оставалось лишь надеяться, что осторожность не изменила испанцу и он не стал поднимать свои ставки до небес - потому еще, что, чем меньше он поставил, тем меньший счет он предъявит затем этому молодому сумасброду.

+2

10

«Возможно ли было поступить иначе? Пожалуй… Не закати я истерику… Наверное, стоило забрать бумаги у Мориски еще во дворце и отпустить его с доном Гутьерре. Мориска выкрутился бы. Не впервой!.. Или не выкрутился… И тогда, прижми его люди Мирабеля покрепче, он все одно не стал бы молчать... Нет, к чёрту! Что сделано – то сделано. И нечего теперь морочить себе голову!» – Ротонди тряхнул кудрями, словно пытаясь избавиться от тягостных мыслей:

– Увы, монсеньор, – истолковать это коротенькое словечко собеседник мог, как ему заблагорассудится. То ли как утвердительный ответ: «Да, монсеньор, я сделал все возможное, просто обстоятельства оказались сильнее меня». То ли как сожаление о допущенном промахе: «Увы мне, увы!»

Развивать эту тему далее Чеккино не хотелось, и он поспешил направить беседу в другое русло:

– Сеньор маркиз желал знать, к какому лагерю я примкну, если… если мне придется выбирать между вами и крестной. Полагаю, теперь он узнал всё, что хотел, – на губах молодого человека снова появилась улыбка. На сей раз – уже не нервная, а по-мальчишески озорная.

Догадывайся лейтенант, что тревожит его патрона, он бы очень удивился. Сам Ротонди думал, что испанец выставил себя в весьма невыгодном свете, сперва пообещав королеве некие документы, компрометирующие первого министра, а потом – не сумев их предоставить. И тихо ликовал при этой мысли. Радость Чеккино отравляло только одно – неминуемая расплата, ожидавшая его в самом скором будущем. Ну да ладно – авось, пронесёт!

Отредактировано Rotondis (Вчера 15:21:56)

+1

11

Ришелье не сдержался и закатил глаза - в этом был весь Ротонди. Да, теперь он знает - и чего в этом хорошего? С сеньора маркиза станется предупредить ее величество, и мальчишку - кардинал так и не привык к тому, что Ротонди давно уже считался взрослым - ждут неприятности еще в Люксембургском дворце. И его сестру, между прочим, тоже, пусть та и была совершенно ни при чем, а еще, может, и других членов семьи, но они Ришелье особо не занимали.

- Вы могли бы иначе сыграть роль двойного агента, - сдержанно заметил он. - Я надеюсь, вы не сочли необходимым сообщить о вашем выборе и ее величеству?

В прошлом он выражал свое недовольство более прямо, но, похоже, это ничуть не помогло. С другой стороны, с Ротонди хотя бы не надо было играть словами: украсть, убить, солгать - все это можно было называть своими именами.

Вопрос, однако, был риторическим, и Ришелье перешел к следующему, такому же:

- Помешает ли вам что-нибудь выехать сегодня вечером?

+1


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня