Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Лапен пытается спасти похищенных гугенотами графиню де Люз и Фьяметту. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Драться нехорошо. 17 декабря 1628 года: Г-жа де Вейро и г-жа де Бутвиль сталкиваются с пьяными гасконцами на ночной улице.
У кого скелет в шкафу, а у кого - младший брат в гостях, 16 дек. 1628 года: Г-н де Бутвиль и г-н де Корнильон беседуют по душам.
Тесен мир... 15 декабря 1628 года: Шевалье де Корнильон беседует со спасшим его г-ном де Жискаром.
Шпаги наголо, дворяне! 17 декабря 1628 года: Два графа де ла Фер сходятся в поединке

Прогулка с приключениями. 3 февраля 1629 года: Прогуливаясь по Парижу инкогнито, королева подвергается многочисленным опасностям.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Украдем вместе. 27 февраля 1629 года.: Г-н де Ронэ получает любопытное предложение от графа де Монтрезора.
Куда меня ещё не звали. 12 декабря 1628 года. Окрестности Шатору.: Кардинал де Лавалетт поддается чарам г-жи де Шеврез.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
Оружие бессилия. 3 марта 1629 года: Капитан де Кавуа допрашивает Барнье, а затем Шере.
Щедра к нам грешникам земля (с) Сентябрь - октябрь 1628 г., Париж: Г-н Ромбо и г-жа Дюбуа навещают графиню де Буа-Траси с компрометирующими ее письмами.

Varium et mutabile femina. 24 февраля 1629 года, вечер: Г-н де Ронэ возвращается с г-же де Вейро.
Герои нашего времени. 3 марта 1629 года: Варгас дает отчет графу де Рошфору
Детектив на выданье. 9 января 1629 года: Граф де Рошфор пытается найти автора стихов, которые подбрасывают Анне Австрийской.
Дебет доверия. 27 января 1629 года: Г-н Шере рассказывает г-ну де Кавуа то, что тот не знает о своем похищении.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Юнона и авось. 25 февраля 1629 года


Юнона и авось. 25 февраля 1629 года

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

https://image.ibb.co/nPsFAK/1535825278734.png
25 февраля 1629 года
Место действия:
для начала салон маркизы де Рамбуйе.
Потом входит Теодор де Ронэ и... читатель предупрежден.

Отредактировано Маргарита д'Онвиль (2018-09-01 21:11:22)

+1

2

Голубая гостиная сегодня была полна. И двое запоздавших гостей остановились на пороге. Нехитрый маневр, который был мгновенно замечен и пресечен самой мадам де Рамбулье.

– Месье Вуатюр, – сияющая многочисленными кольцами узкая рука взметнулась, приглашая поэта приблизиться. – И шевалье де Ронэ. Признайтесь, друг мой, вы выбираете клумбу для цветов своего красноречия?

Теодор, которого она не звала, подошел также.

– Помилуйте, мадам, искали прекраснейшую розу в цветнике. Но публика нынче столь блестяща, что вас не сразу разглядишь.

– Говорите за себя, – возразил Вуатюр. И склонился к благосклонно протянутой ему руке. Избегая тем самым любых объяснений.

– О, охотно. Если бы я умел еще за себя молчать!

Маркиза все же улыбнулась. И протянула руку и бретеру.

– Вас давно не было, сударь.

– Только не говорите, мадам, что вы надеялись больше меня не увидеть.

На один краткий миг выражение сияющих глаз маркизы изменилось.

– Не напрашивайтесь на комплименты, сударь, вы не дама. Идите и развлеките мадемуазель Поле.

Теодор поклонился. И подчинился. И потому не услышал, как маркиза спросила вполголоса:

– Он был ранен?

Вуатюр пожал плечами. И посмотрел вслед бретеру. Который умудрился как-то уже пересечь гостиную.

        – Она не смотрит на меня, не злится
        И не смеется. Адского огня
        Больнее осознание, что Львица
        Давно успела позабыть меня.

Первые же слова стали ложью, едва слетев с его губ. И рыжеволосая красавица не сдержала улыбки. Но затем обернулась к соседке.

– Кто это, дорогая Юнона?

+3

3

– Понятия не имею, – невозмутимо откликнулась та, кого мадемуазель Поле нарекла именем богини, и, поймав удивленный взгляд Львицы, усмехнулась углом крупного рта. – В прошлый раз вы нам всем приказали забыть имя шевалье де Ронэ.

Мадемуазель Поле слегка порозовела и обмахнулась веером – память вернулась и к ней.

– О, я уже не помню из-за чего, – рассмеялась она. – Можете считать мою плохую память амнистией, шевалье. Идите и не грешите боле.

На этот раз Юнона, в миру носившая более прозаическое имя Маргариты д'Онвиль, сдержала улыбку и кивнула Теодору как старому знакомому. Неожиданно черные глаза мадемуазель д'Онвиль сверкнули, и она посмотрела на шевалье де Ронэ более пристально. Она вспомнила, что кроме злого языка и недурных стихов за Теодором тянулся шлейф еще более сомнительной славы. По крайней мере, насколько она сумела выудить из уклончивых намеков Анри д'Арленкура, видимо, вообразившего, что обрел в одноглазом поэте соперника.

– Аминь. Однако ваш прекрасный наряд мало похож на сутану, дорогая, отчего шевалье рискует неверно понять ваши наставления. Что ж, тем хуже для него. Вы слышали, сударь? Идите и не грешите, чтобы это ни означало. А если вы предварительно желаете исповедаться во всех своих грехах, я к вашим услугам. Обещаю, все сказанное вами не пойдет дальше самых близких моих друзей и половины Парижа. Другая половина умрет в неведении.

+3

4

Вместо того, чтобы уйти, бретер опустился на одно колено. Не лучшая поза для исповеди. Но весьма подходящая тому, кто хочет заглянуть женщине в глаза.

– Если я уйду, я непременно нагрешу, – пояснил он. – А если останусь, то, самое худшее, меня съедят. И это не самое худшее.

Мадемуазель Поле стиснула свой веер. Но сдержалась.

– Вас выплюнут, шевалье, – возразила она.

– Что, даже не надкусив? – раскаяние на лице бретера было неподдельным. При всем ее злоречии, у мадемуазель Поле были слабые места. И попадал он в них с искусством мастера клинка – сам того не желая.

– Вы слишком едки, – веер снова раскрылся, позволяя увидеть рисунок на нем – пастушку у ручья. – Вы прощены, я же сказала. Можете идти.

– Только если вы прикажете.

– О! Если он не слушается меня, может, он послушается вас, моя дорогая? У вас талант заставить себя слушать.

+2

5

– Это не талант, а преимущество моего роста, – возразила мадемуазель д'Онвиль, величественно поднимаясь со своего места, и сие действо заняло некоторое время под шуршание расправляющихся и наспадающих складок темно-синего платья.

Столь отважное превращение недостатка в достоинство несомненно заслуживало восхищения, однако мадемуазель Поле улыбнулась довольно сдержанно.

– Умоляю, не умаляйте себя, дорогая Юнона, – нежно промурлыкала она, решив, что настал черед краснеть мадемуазель д'Онвиль, но против насмешек подобного рода у той давно уже был щит, и Маргарита только весело рассмеялась низким смехом, мягким и густым, как настоявшийся мед.

– Правило удачливого игрока гласит, что вставать из-за карточного стола надлежит после выигрыша, шевалье. Полагаю, это же правило применимо и здесь. Идемте. Если ваши грехи столь скучны, чтобы ими хвалиться, можете просто многозначительно молчать, изредка отвечая на мои вопросы лишь «да, мадам».

Отредактировано Маргарита д'Онвиль (2018-09-02 12:52:48)

+2

6

Возможно, бретер счел, что она права. Возможно – что пробудит так ревность в груди мадемуазель Поле. Или просто не видел более причин навязывать ей свое общество. Но он поднялся, оказавшись с мадемуазель д’Онвиль лицом к лицу. И более того, глаза в глаза – потому что они были одного роста.

– О грехах не говорят, мадемуазель, – промурлыкал он. – Их совершают.

Львица чуть сдвинула огненные брови. Снисходительно улыбнулась – не понять, бретеру ли или одному из более настойчивых своих поклонников, которых сама прогнала минуту назад, чтобы поговорить с Юноной наедине.

– Вы напрасно тратите цветы своего красноречия, шевалье де Ронэ – с богиней домашнего очага.

+2

7

– Не смею казаться в этом вопросе осведомленнее вас, сударь, – парировала мадемуазель д'Онвиль. – Однако совершенный грех утрачивает большую часть своей притягательности, какую имел в качестве всего лишь возможности. Именно поэтому его так стремятся приукрасить, убеждая себя и окружающих, что все было не зря.

– Именно поэтому раскаяние столь сладко, дорогая Юнона, – ввернул один из молодых людей, до этого хранивший глубокомысленное молчание, и провинциальный выговор, портивший это на редкость тонкое замечание, объяснял – почему.

Смелость провинциала была вознаграждена мимолетной улыбкой богини, видимо, настолько ослепившей смельчака, что он лишился дара речи на следующие четверть часа, вновь погрузившись в созерцание профиля мадемуазель д'Онвиль.

+2

8

– Никогда не пробовал, – во взгляде бретера зажглись лукавые искорки. И он, не дожидаясь ответа, увлек свою собеседницу к оконному проему. Который только что оставили мадам д'Эффитуа и аббат Годо. – А вы?

Пожелай мадемуазель д'Онвиль не следовать за ним, ей было бы несложно ему противостоять. Но она уступила. А месье де Грис тотчас же присоединился. Хотя его никто не звал и не уводил под руку. И Теодор скосил на него глаз, прежде чем вернуть все свое внимание Юноне:

        – У ног богини смертней я, мадам,
        И тем сильнее в вашей жизни след
        Хочу оставить, вам возможность дав
        Покаяться. Но нет, не пожалеть.

Судя по физиономии де Гриса, услышанное не пришлось ему по вкусу. Возможно, из-за чрезмерной вольности в рифмах.

+3

9

– Как странно, что вы сами затронули эту тему, шевалье, – сердечно произнесла мадемуазель д'Онвиль. – Я как раз размышляла, что вы обладаете опытом, каким не обладаю я.

Она небрежно развернула веер, где вопреки ожиданию была изображена не одна из пасторальных сцен, а апофеоз Марса. Правда, пухлощекий и босоногий Марс, даже увенчанный лавровым венком, все равно походил на пастушка.

Месье де Грис издал невнятный горловой звук и, раскашлявшись, ретировался под насмешливым взглядом Юноны.

– Удивительно, как иным людям внушают ужас слова, которые были предназначены вовсе не им, – с философским спокойствием прокомментировала это бегство мадемуазель д'Онвиль.

Растерянность отразилась и на лице бретера. И поклон, который он поторопился отвесить Юноне, не вполне это скрыл.

– Возможно, ему не хватило опыта? – предположил он. – Или тот, что у него есть, не подходит для дамы?

Пустые, ничего не значащие слова, равнодушное злоречие – если бы не ставший пристальнее взгляд. И не мерцающий в нем бесовской огонек.

В черных глазах мадемуазель д'Онвиль промелькнуло выражение нерешительности, даже неуверенности, на миг смягчившее их властный блеск.

– Опыт – не плащ с чужого плеча, который в непогоду можно на время позаимствовать у друга, – произнесла она, рассеянно играя веером. – А совет с чужих слов похож на дырявую шляпу без тульи. Всякий опыт, по моему мнению, скорее шкатулка с секретом и единственным ключом, который отпирает замок только в руках владельца.

Отредактировано Маргарита д'Онвиль (2018-09-02 18:05:06)

+3

10

– Почти описание верной жены, – легкомысленно отозвался бретер. – Возьмите же не только опыт, но и его владельца. Кто знает, не поддастся ли шкатулка еще одной руке?

Теодор не был бы самим собой, если бы не попытался завладеть рукой дамы. Но лукавство в его взгляде мешалось с любопытством. Ибо это была не первая его беседа с мадемуазель д’Онвиль, и до сих пор ее добродетель не подвергалась ни сомнению, ни, похоже, искусу.

Маргарита посмотрела на шевалье столь пристально, что кавалер с более чувствительной кожей непременно бы почувствовал неудобство. Но потребовать от бретера объяснений она не успела. Их тет-а-тет прервало лицо, присутствие которого проигнорировать было затруднительно. Подобно тому, как природа не терпит пустоты, господин Вуатюр не терпел отсутствие внимания.

        – В любви к Урании дни жизни завершу я;
        Ни время чувств моих уже не охладит,
        Ни одиночество; любовь меня пьянит.
        Я волю променял на сладость поцелуя.

Даже голос поэта изменился, утратив обычную веселость, и, став глубже, вдруг заполнил всю гостиную. И завсегдатаи, кто – отдавая дань любезности маркизе, кто – поддаваясь музыке стиха, смолкли. Точеный профиль мадам де Рамбулье обрел неподвижность древнегреческой камеи. Склонила к плечу рыжеволосую голову мадемуазель Поле. И Теодор замер. Не забыв, однако, поднести к губам руку мадемуазель д’Онвиль.

Стихли последние строки. И тишина, враг всякой любезной хозяйки, повисла в воздухе, еще звеневшем угаснувшей мелодией.

Долго, впрочем, очарование не продлилось. И гости рассыпались в похвалах. А бретер вновь обернулся к своей собеседнице.

– Недурно для мещанина, не правда ли?

Никто не сказал бы, что он убил бы, чтобы уметь так писать. Впрочем, убить для него было как раз несложно.

*

Сонет к Урании, Венсана Вуатюра. Литературный спор вокруг него возник на десять лет позже. Но когда он был написан – я не нашел

+3

11

– Более, чем недурно, – согласилась Юнона, забирая руку обратно.

Она обладала достаточным вкусом, чтобы оценить изящество сонета Вуатюра, однако возгласу, которым Маргарита д'Онвиль приветствовала гения, не хватало искренности. Шевалье де Ронэ, вероятно, был бы польщен, узнав, что сейчас дама препочла бы послушать его; и разочарован – слушать мадемуазель д'Онвиль желала не стихи.

– Совершенство достигается практикой. Как вы считаете, шевалье, стали бы вы более совершенны, более точны, если бы посвящали поэзии все свое время?

На губах Маргариты трепетала ее едва уловимая полуулыбка – поди разбери, действительно ли римская статуя улыбается, или на мраморных устах лишь игра света и тени.

Вопрос Юноны попал в цель. И улыбка на губах бретера дрогнула. Чтобы почти сразу смениться издевательской гримасой.

– Я бы умер с голоду, мадемуазель, – отозвался он. – Задолго до того, как был бы в состоянии подтвердить или опровергнуть вашу теорию. Но если вы мечтаете о муже-поэте, во мне вы найдете и другие достоинства.

Неподдельный смех заискрился в его взгляде, когда он не закончил. Недостатков у него тоже хватало.

Темные, будто очерченные пером каллиграфа, брови мадемуазель д'Онвиль чуть приподнялись.

– О нет, сударь. Я не из тех, кто предается мечтам. Я предпочитаю действовать. Да и вы, насколько мне доводилось слышать, человек скорее дела, чем слов.

– Вы не вполне справедливы к нашему другу, дорогая Юнона. Стихи шевалье де Ронэ вовсе не так плохи, – вмешался в разговор аббат Годо, благодаря манерам казавшийся старше своих двадцати четырех лет.

Отредактировано Маргарита д'Онвиль (2018-09-05 21:44:57)

+2

12

Во взгляде, который Теодор бросил на молодого человека, читалось презрение.

– Вы лучший критик чем поэт, господин аббат, – промурлыкал он. – Но я в самом деле человек дела, мадемуазель.

        Вы спросите, наверное, какого,
        И не смогу я точный дать ответ,
        Как человек не слов, но только слова,
        И это слово, несомненно, «нет».

– Оно и видно, – усмехнулся аббат. Задетый и умевший скрывать свои чувства не лучше бретера.

– Не завидуйте. Вы ограничены словом «да», это много хуже.

– В самом деле? – пренебрежительно осведомился Годо.

– Amen.

– Человек-да и человек-нет, вы одинаково ограничены, – мадемуазель д'Онвиль лениво обмахнулась веером. Ссор она не боялась, но в большинстве своем находила скучными. К тому же она не хотела терять общество шевалье де Ронэ прежде, чем он станет ей не нужен. – Женщины счастливее вас, поскольку наше слово «возможно».

Аббат, судя по перемене в его лице, понял с запозданием. Покраснел, глянув на даму, оказавшуюся проницательнее. И нашел выход в Священном писании:

– Да будет слово ваше…

– Тссс, – тотчас перебил бретер. – Все, что вы скажете дальше, месье аббат, уже будет от лукавого. Или вы не готовы следовать тому, что проповедуете?

– Нет, – неожиданно отозвался аббат. – Или мне следовало бы сказать «да»?

Теодор невольно рассмеялся. Годо улыбнулся – самую малость напряженно.

– Ваша муза, месье де Ронэ, не дама, и в том ваша беда.

Бретер ответил неожиданно пристальным взглядом. А затем также улыбнулся. И протянул мадемуазель д’Онвиль раскрытую ладонь.

– Но дама не выразила желания стать моей музой, месье аббат.

+2

13

– Но, шевалье, – с шутливым упреком возразила Юнона, – дамы не выражают желаний. Они снисходят к просьбам. Возможно.

Она небольно ударила сложенным веером по раскрытой ладони бретера.

– Когда посол говорит «возможно»… – промурлыкал бретер. Взглянул внезапно на мадемуазель Поле, встретив ее взгляд. И задержал его на мгновение. Решив, как видно, что муз не зря было девять.

– Посол, месье де Ронэ? – выбирая волей-неволей между Сциллой неведения и Харибдой неловкости, Годо не побоялся показаться глупцом.

Мадемуазель д'Онвиль чуть нахмурилась и качнула головой.

– Мне не нужен посол, чтобы говорить за меня. Я не король и не королева.

– ...а богиня, – подхватил Годо, решив, что бретер допустил промах, и не желая упустить выпавший шанс.

– За тех говорили оракулы, – возразила Юнона, будучи, как и положено богине, справедливо и равно немилосердна к обоим.

– А оракул никогда не говорит «возможно», – согласился Теодор. – И дарит не надежду, но предопределенность. Вот кого бы я назвал кормчим Ананке.

Годо промедлил с ответом, разглядывая бретера с нескрываемым недоумением. Явно не ожидая знакомства с Эсхилом.

– Он говорит только «да» или «нет»? – лукаво спросила мадемуазель д'Онвиль.

Оба мужчины взглянули на нее так, словно попросту на миг о ней забыли.

– Он говорит много всяких глупостей, мадемуазель, – засмеялся Теодор. – Хуже сфинкса.

– Ну, это нетрудно. Я сама знаю немало подобных людей, – небрежно заметила Юнона. – Но, разумеется, не здесь. В салон несравненной Артенис, где недостатки ума и души прощаются меньше, чем недостаток красоты, им вход заказан.

Годо с поклоном принял замаскированный комплимент, хотя на «недостаток красоты» по зрелом размышлении можно было и обидеться, он оставил это неблагодарное дело бретеру – в отличие от соперника, у аббата оба глаза были на месте, стало быть, слово «недостача» вряд ли стоило принимать на свой счет.

Отредактировано Маргарита д'Онвиль (2018-09-12 13:27:06)

+3

14

Теодор сощурился.

        – В салон заказан вход слепой судьбе,
        И может каждый оттого словами,
        А не итогом дел и не делами
        Других судить заставить о себе.

– Месье де Ронэ! – вскричала приблизившаяся к ним мадам д’Эффитуа. – Что вы такое говорите!

– Всякие глупости, – успокоил бретер. – Либо Цербер зевнул, либо мадемуазель д’Онвиль ошиблась.

Мадам д'Эффитуа перевела на Юнону вопросительный взгляд.

– Помнится, кто-то из здешних гостей подразделял весь род людской на тех, кто говорит глупости, тех, кто думает глупости, и тех, кто совершает глупости, – отозвалась мадемуазель д'Онвиль с живостью. – Первого, второго и третьего, по мнению этого мизантропа, были лишены лишь мертвые. Тяжко ему, наверное, приходилось с подобной взыскательностью в суждениях и вкусах. Немудрено, что в конце концов он удалился от мира в монастырь.

Судя по выражению ее лица, мадам д’Эффитуа сейчас понимала не больше чем прежде. Но растерянность ее сменилась улыбкой, когда она перевела взгляд на бретера.

– Вас давно не было видно, – упрекнула она.

– И слышно тоже, – отозвался тот. – Но это скорее преимущество.

– Вот живое подтверждение ваших слов, прекрасная Юнона, – ввернул аббат. А мадам д’Эффитуа изобразила на хорошеньком личике изумление.

– Но мне очень нравятся ваши стихи, шевалье де Ронэ! – лишь легкое движение ее век указало, с кем она себя сравнивает. – И мне еще рассказывали, будто вы сочинили эклогу.

– Я?! Мне это не по силам, мадам.

– И все же. Некой провинциальной даме.

Теодор смешался. И завладел рукой молодой женщины, поднося ее к губам.

– Врут, мадам. – Поцелуй продлился не дольше чем следовало. Однако пальцы бретер затем не разжал. И взгляда не отвел. – Если вы хотите эклогу, вам стоит лишь приказать. Но результат вас разочарует.

+4

15

– Вы чересчур скромны, шевалье де Ронэ, – усмехнулась мадемуазель д'Онвиль, скользнув взглядом по соединению рук мужчины и женщины. – Право, я не узнаю вас. Своим ответом вы вызываете еще большее желание испытать в деле... ваши таланты. Я слишком высокого мнения о вашей искренности, сударь, чтобы полагать это намеренным, но... – она улыбнулась и раскрыла веер. Нарисованный Марс мигнул и взмахнул своим копьем, целясь в кружевной вырез корсажа мадам д'Эффитуа.

Которая немедленно отняла руку – пожелав, похоже, поправить сережку.

– Негоже музе приказывать, – улыбнулась она. – Я принимаю слова шевалье де Ронэ на веру.

Аббат принял вид крайнего скептицизма. А бретер, напротив, помрачнел. Может быть, и вправду рассчитывая на уговоры. А может, вспомнив ту, кому так дорого обошлась его эклога.

В черных глазах Юноны промелькнуло выражение нетерпеливой досады. В относительном уединении голубых гостиных салона госпожи маркизы гости, тем не менее, все были как на ладони и о настоящем уединении могли только мечтать, а она только что пришла к выводу, что ей необходимо перемолвиться парой слов с шевалье де Ронэ действительно наедине. Чем дольше она размышляла, тем больше укреплялась во мнении, что бретер именно тот человек, который ей нужен. Других подходящих мадемуазель д'Онвиль попросту не знала, поскольку все они были самым неподходящим знакомством для дочери барона.

– Негоже, вы считаете? И напрасно, – рассмеялась Юнона своим глубоким густым смехом. – В этих стенах мы, женщины, повелительницы, вне их – увы, мир принадлежит мужчинам, и шевалье де Ронэ, подозреваю, окажется не так покладист, как сейчас.

– Я всегда соглашаюсь с тем, что мне нравится, – откликнулся Теодор. Не сводя ставшего мечтательным взгляда с мадам д’Эффитуа. Которая, словно прочитав его мысли, внезапно отвела глаза. И ответила мадемуазель д’Онвиль:

– Тем больше причин пользоваться осторожно властью, лишиться которой так легко.

– О, не смею спорить с вашим опытом, мадам, – с самой безмятежной из своих улыбок ответила Юнона, в точности зная, что мадам д'Эффитуа старше ее самое меньшее на два года.

– О, я желаю вам обзавестись таким же, – темно-золотые ресницы красавицы на краткий миг опустились, не вполне скрыв направление ее взгляда. – Вы обещали мне перевод, сударь.

– Он закончен.

– И вы готовы прочитать его наизусть хоть сейчас? – полюбопытствовал аббат с вновь проснувшимся ехидством.

– Не в присутствии столь строгого критика, – парировал бретер.

– Тогда назначьте шевалье день, час и место, мадам, – мадемуазель д'Онвиль насмешливо улыбнулась и после краткого и явно нарочитого промедления добавила. – Подходящие для декламации.

+3

16

Мадам д’Эффитуа ответила снисходительной улыбкой.

– Вы знаете, когда я принимаю, – сказала она. Ни к кому как будто не обращаясь – но кивнул лишь Теодор. Который тоже не имел ни малейшего представления. И надеялся если не проводить ее домой, то получить от нее завтра записку.

– Я надеюсь, вы сделаете список и для меня? – попросил аббат самым что ни на есть простодушным тоном.

– Вы покупаете? Кота в мешке?

Годо, очевидно растерявшись, взглянул на мадемуазель д’Онвиль.

Та лениво обмахнулась веером, демонстрируя изящество рук и запястий, и верно словно вылепленных с классических статуй Рима и Греции.

– С легкой... или следовало сказать – тяжелой? – руки его высокопреосвященства коты нынче в моде. Поздравляю, шевалье, ваш перевод обретает популярность подобно мифической саламандре. Не видя и не слыша его, о нем уже говорят. Право, теперь и меня разбирает любопытство.

– Тогда назначьте шевалье день, час и место, мадемуазель, – в фиалковых глазах мадам д’Эффитуа не прочесть было и намека на смех. И голос ее остался столь же доброжелательно мелодичным.

– Хорошо, что это не посвящение, – не сдержался Годо. – Маргарита и Жюли не укладываются в один размер.

– Марго – ложится, – промурлыкал бретер. – Но увы. Быть может, огорчитесь вы: мой перевод – не для девицы.

+2

17

– Ничуть. Огорчаться я оставлю вам и вашему переводу, сударь, который лишится слушателя. Мое любопытство утешится другим чтением, – самообладание мадемуазель д'Онвиль не так легко было поколебать. – А я удовольствуюсь мнением Медеи, вкус которой не подлежит сомнению.

Мадам д'Эффитуа, избравшая себе в салоне имя греческой возлюбленной Язона, талантливо изобразила изумление.

– Вы меня с кем-то путаете, сударь! Если вы погрешили против хорошего вкуса…

Теодор покачал головой, откровенно забавляясь.

– Не более чем обычно, мадам.

– Ваш вкус, в отличие от вкуса Медеи, не безупречен, шевалье, – усмехнулась Юнона. – Как вкус жгучего перца. Поэтому доверять ему опасно. На чей же суд нам положиться в таком случае?

– Месье Вуатюра! – тут же предложила мадам д’Эффитуа. Напрочь позабывшая, похоже, что сама же выдумала этот перевод.

– Он предвзят, – возразил Годо. – Мадам маркизы.

– Чтоб меня вытолкали взашей?

– Мадемуазель Поле, – любезно подсказала Маргарита д'Онвиль. – У вас уже есть ее индульгенция.

+2

18

– Она еще более суровый критик чем месье аббат.

Теодор глянул, однако, на Львицу, и та, словно почувствовав его взгляд, подняла на него насмешливые глаза. А затем поманила его к себе.

– И жаждет вашей крови, – вполголоса заметила мадемуазель д'Онвиль, переглянувшись с мадам д'Эффитуа.

Теодор едва расслышал, направляясь к рыжеволосой красавице. Которая, как и следовало ожидать, мгновенно набросилась на добычу:

– Вы изволили сплетничать обо мне, месье де Ронэ?

– Месье Годо… – обернувшись, бретер обнаружил, что и аббат, и дамы от него не отстали. И чуть не выругался. – Просил вас выступить в роли третейского судьи.

Мадемуазель Поле молча посмотрела на Юнону. Не без оснований не ожидая от нее ни дурных розыгрышей, ни грубых шуток.

+2

19

Та невозмутимо пожала плечами.

– Медея решила стребовать с шевалье де Ронэ перевод, который он ей давно задолжал, шевалье ответил, что готов расплатиться, но золото его с изъяном, из-за чего он не решается представить его дамам. А господин аббат и вовсе усомнился в существовании оного.

Годо невнятно запротестовал.

– А вы? – не без любопытства спросила Львица, уголки губ которой начали подрагивать в усмешке.

– Я полагаю, что шевалье, как алхимик, способен сотворить золото из воздуха, и хочу на это поглядеть.

– Я тоже, – решила мадемуазель Поле. – Читайте, сударь.

– Катулл, мадам, – Теодор смотрел теперь только на нее. Но улыбался. И, когда она лишь сделала нетерпеливый жест в ответ на это предупреждение, начал: – Молю тебя, малышка Ипситилла…

– Довольно! – вскричал Годо.

– Однако, месье аббат, – бретер еле сдерживал смех. – Какие у вас изысканные вкусы!

Глядя на дуэль взглядов аббата и бретера, мадемуазель д'Онвиль пришла к собственному выводу.

– Вы в самом деле просили этого перевода, дорогая Медея? – поинтересовалась она у мадам д'Эффитуа. – Или шевалье де Ронэ решил разыграть нас всех?

– Разумеется, нет! То есть, – мадам д'Эффитуа рассерженно сверкнула фиалковыми глазами, понимая, что ступает сейчас на опасную стезю, косвенно признав, что обещание шевалье ей – выдумка. – Я не ставила никаких условий, полагаясь на выбор шевалье де Ронэ.

– Опрометчивое решение, – прокомментировала Юнона в сторону громким шепотом.

Глаза Львицы, приготовившись было метать молнии в дерзкого насмешника, вновь заискрились смехом.

– Весьма, – согласилась она.

Отредактировано Маргарита д'Онвиль (2018-09-15 19:09:28)

+1

20

Мадам д’Эффитуа также рассмеялась, но во взгляде, брошенном ею на бретера, сверкали молнии. И Теодор, спохватившись, поспешно принял смущенный вид.

– Месье аббат дурно на меня влияет, мадам, – сказал он. – Перо покраснело бы, переводя эти строки, и бумага окрасилась бы кровью стыда. Позвольте мне все же сдержать слово.

Медея, помедлив, кивнула. Но тень опаски в ее глазах говорила сама за себя. И Теодор мысленно вновь обозвал себя болваном. И за слишком острый язык, и за то, что назвал Катулла.

        – Будем любить, моя Лесбия, делать из жизни любовь,
        Будем не ставить ни в грош все советы старух,
        Сплетников шепот, насмешки и брань стариков.
        Тая в закате, солнца возвращаются вновь,
        Нам же – мгновение света. Когда он потух,
        Ждет нас одна беспробудная, вечная ночь.
        Дай же мне сто поцелуев, нет, тысячу сто – до небес,
        Новую тысячу, тьму – от зари до заката,
        Сотню другую, чтоб снова воздалось стократ, а
        Много еще, чтобы счет потерял я в тебе,
        Чтобы ты сбилась со счета и губы от счета горели,
        Чтобы не сглазили нас и уже ни богам, ни судьбе
        Не удалось отсчитать то, что мы насчитать бы сумели.

С другой стороны, что ему оставалось делать? Катулла он переводил для себя. А то, что он переводил для других, мадемуазель Поле или Годо могли слышать из иных уст. Или прочесть.

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-09-19 20:51:36)

+2


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Юнона и авось. 25 февраля 1629 года