Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Месье ухаживает за принцессой де Гонзага. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Девица из провинции. 4 декабря 1628 года, особняк де Тревиля: М-ль де Гонт знакомится с нравами мушкетерского полка.
Парижская пленница. 3 февраля 1629 года: Г-жа де Мондиссье и г-н де Кавуа достигают соглашения.
Любопытство - не порок. 20 января 1629 года: Лейтенант де Ротонди вновь встречается с г-ном де Ронэ.
После драки. 17 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль и г-жа де Вейро говорят о мужчинах.

Нежданное спасение. 3 февраля 1629 года: Королева приходит на помощь к г-же де Мондиссье.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Убийцы и любовники. 20 января 1629 года. Монтобан.: Г-жа де Шеврез дарит г-ну де Ронэ новую встречу.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
О чём задумались, мадам? 2 февраля 1629 года: Повседневная жизнь четы Бутвилей никогда не бывает скучна.
Мечты чужие и свои. Март 1629 года: Донья Асунсьон прощается с Арамисом.
Страж ли ты сестре моей. 14 ноября 1628 года: Г-н д’Авейрон просит о помощи г-на де Ронэ.

Попытка расследования. 2 февраля 1629 года, середина дня: Правосудие приходит за графом и графиней де Люз.
Рамки профессионализма. 17 декабря 1628 года: Варгас беседует с мушкетерами о нелегкой судьбе телохранителя
Оборотная сторона приключения. 3 февраля 1629 года: Шевалье де Корнильон рассказывает Мирабелю о прогулке королевы.
О встречах при Луне и утопших моряках. 9 января 1629 года.: Рошфор докладывает кардиналу о проведенном им расследовании.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Что написано пером... 10-12 января 1629 года


Что написано пером... 10-12 января 1629 года

Сообщений 1 страница 20 из 31

1

Приключения одного черновика.

Отредактировано Rotondis (2018-08-06 08:07:01)

0

2

Услуги Педро Соареса обходились кардиналу почти вдвое дороже чем сеньору маркизу, но результат того стоил - и сейчас, получив от него переданную через нескольких третьих лиц записку, Ришелье в очередной раз убедился, что платит не зря.

- Черновик моего доклада? - повторил он, возвращая бумагу Шарпантье.

Секретарь, способный сделать все выводы не хуже своего господина, вздохнул. Мысль о том, что у него в канцелярии завелся предатель, явно нравилась ему не больше чем Ришелье.

- Вы знаете, о ком я думаю, монсеньор.

Теперь уже вздохнул кардинал - не потому, что не допускал вовсе, что Шере мог предать, но потому, что, склоняясь и сам к этому выводу, все же крайне не хотел верить, что ошибся. Ошибся и в этом человеке, и в вере, когда напоминал себе о христианском смирении и единственной заблудшей овце.

- Если он попросил аудиенции у ее величества, - Ришелье кивнул на послание, в котором сеньор Соарес сообщал содержание подслушанного им разговора, - то он собирается показать этот черновик ей.

- Или его копию, - заметил Шарпантье, бесспорно, угадавший нежелание своего господина продолжать скользкую тему, - если оригинал он отошлет в Испанию.

- Тогда бы он его уже отослал. Но на всякий случай… Нет, бесполезно. Вызовите ко мне лучше господина лейтенанта.

Г-н де Ротонди, лейтенант кардинальской гвардии, вряд ли не был бы капитаном оной, если бы обладал хоть каким-то опытом командования - но этот последний приобрести много сложнее, чем лейтенантский патент, а посему в этом вопросе между Кавуа и кардиналом существовало безмолвное взаимопонимание: г-н де Ротонди числился лейтенантом и получал подобающее жалование, но на деле в его обязанности входило только то, что поручал ему сам Ришелье. Требовать от гвардейцев подчинения он, в принципе, мог, но, будучи человеком разумным, до сих пор этим правом не злоупотреблял - что более чем устраивало все стороны, включая гвардию. Досконально зная, до какой степени и чем занят сейчас граф де Рошфор, кардинал почти сразу отказался от мысли обратиться к нему - благо Ротонди был, как он уже знал, на месте.

- У меня для вас очередное неприглядное поручение, лейтенант, - не потратив и минуты на обычные любезности, Ришелье сразу же перешел к делу. - Маркиз де Мирабель сумел каким-то образом заполучить бумаги из моего кабинета, и мне хотелось бы получить из обратно.

Полной уверенности у него не было, но кардинал подозревал, что черновики, о которых господин посол говорил со своим секретарем, были первым наброском мемуара, который ему принесли перебеленным этим же утром. Военных планов в нем, разумеется, не было, но свои советы королеве-матери Ришелье излагал в них еще и для себя, а значит, попади они к ней в руки, взрыва было не миновать.

+3

3

Фраза Шарпантье: «Монсеньор желает вас видеть», – застала лейтенанта врасплох. Он дурно спал ночью. Вернее, не спал вовсе, а пребывал в какой-то тягучей дремоте на грани сна и яви, когда вроде и слышишь все ночные шорохи: тиканье часов, скрип ставень и завывание ветра за окном, храп слуги, – а веки, точно свинцовые, не поднять. Ротонди мерещился монастырь капуцинов в Марселе, куда их – бывших невольников – поместили в карантин, едва они сошли на французский берег. В этом сонном бреду монастырь почему-то состоял из одних бесконечных коридоров, по которым он плутал и никак не мог добраться до выхода. А вдоль стен выстроились хмурые монахи в грязно-коричневых сутанах, и каждый требовал от Чеккино исповеди. Это зрелище вселяло в Ротонди такой тоскливый ужас, что, наконец, открыв глаза, он решил не пытаться больше уснуть и растолкал слугу.

Явившись в Пале-Кардиналь, задолго до того, как на небе забрезжил серенький зимний рассвет, Чеккино не знал, чем себя занять. Заглянул было в кордегардию, надеясь скоротать время за игрой в карты с кем-нибудь из гвардейцев, сменившихся с караула, но желающих составить партию не нашлось. В роте к лейтенанту относились с прохладцей. Виной тому было его умение раздуть скандал из любого пустяка.

А однажды оскорбив Ротонди, пусть даже ненамеренно, вы могли распрощаться со спокойной жизнью. Ведь никто не гарантировал вас от того, что на балу подкупленный лакей не подольет вам в вино, к примеру, слабительное средство (скажите спасибо, что не яд). Или что муж вашей пассии вдруг не узнает, кто наградил его рогами, и не устроит на вас засаду в спальне своей благоверной. Или что когда вы выйдете на прогулку в новом платье, на вас совершенно случайно не выльют помойное ведро. Или… Таких «или» было множество. Чеккино, кажется, от души забавлялся, устраивая своим врагам мелкие пакости. Месть эта была бы достойна капризного ребенка или истеричной женщины, но уж никак не мужчины, а тем более дворянина. Правда, что называется, за руку Ротонди еще никому не удалось поймать. Стечение обстоятельств, господа! Возможно, кто-то о чем-то и догадывался, но до серьезных ссор пока не доходило - к счастью для Чеккино.

Покинув кордегардию, лейтенант немного побродил по кардинальскому дворцу, приветствуя знакомых, а потом ушел в библиотеку. В отличие от младших братьев, Чеккино вовсе не был «книжным червем», но других развлечений не предвиделось, поэтому, взяв с полки первый попавшийся том, он устроился в кресле. И сам не заметил, как заснул. У Шарпантье, видимо, даже не сразу получилось его разбудить.

Превосходно! Теперь он должен был предстать перед монсеньором заспанным, с мятым лицом и всклокоченными волосами! Будто утром добрый час с четвертью не провозился у зеркала, приводя себя в надлежащий вид. Но секретарь не оставил Ротонди выбора, указав на дверь, ведущую в кабинет кардинала:

- Это срочно, господин лейтенант.

То, что патрона занимают куда более важные дела, чем внешность бывшего воспитанника, Чеккино понял довольно скоро. Едва поприветствовав его, Ришелье заговорил о поручении.

«Бумаги из кабинета попали к испанскому послу. Мне хотелось бы получить их обратно. Черт возьми! – Ротонди еле сдержал возглас досады. – Говорит так, словно речь идет о безделице! О книге, которую у него одолжил приятель и все никак не вернет!» – впрочем, Чеккино был плохим физиономистом, и никогда не мог понять по выражению лица монсеньора, насколько тот на самом деле взволнован.

«Что за бумаги? Какие сведения в них содержались? Чем все это грозит Франции? Чем это грозит лично Ришелье? Не о том думаешь, Ротонди!» – документ, попавший в руки Мирабеля, необходимо было вернуть, пока испанец не распорядился им по собственному усмотрению. Если уже не распорядился…

- Монсеньор, - Чеккино взглянул на патрона, искренне надеясь, что Ришелье не заметит, как он борется с зевотой, а если и заметит, то не истолкует это превратно,  - следует ли мне нанести визит сеньору маркизу, когда его не будет дома?

После давней поездки в Англию, лейтенант предпочитал, сперва выяснить границы своих полномочий. Тогда он, еще зеленый юнец, решил проявить инициативу и несколько… гм, переусердствовал. В итоге – навлек на себя гнев одной высокопоставленной особы, получил вызов на дуэль от другой и был вынужден бежать из страны, провалив возложенную на него миссию.

Отредактировано Rotondis (2018-07-22 00:12:26)

+4

4

Ришелье подпер кулаком подбородок и с неподдельным любопытством взглянул на своего бывшего подопечного.

- Упаси меня Боже усомниться, что вам это будет по силам и, видимо, по душе, - мягко сказал он, - но чего вы рассчитываете этим добиться? Даже если вас там никто не заметит, вы знаете, где искать? Даже если допустить, что вы могли бы, не прибегая к наемной телеге, унести все документы в особняке, что с того? Вы хотели бы предложить сеньору маркизу размен? - Затягивать возникшую паузу кардинал, однако, не стал. - Если и прочие полученные мной сведения верны, то дон Антонио будет просить аудиенции у ее величества королевы-матери, чтобы вручить ей эти черновики - чего я предпочел бы избежать. Не любой ценой и не ценой жизни маркиза - это черновики, меня в них не устраивает стиль.

Ошибкой было бы предполагать, что легкость тона проистекала из безразличия, и легкомыслие объяснения было для Ришелье таким же средством держать себя в руках, как и ровный тон.

+4

5

Если благожелательность патрона и ввела Ротонди в заблуждение, то лишь на миг. Он слишком хорошо знал этот ласковый тон, чтобы ошибиться. Таким тоном его отец обычно произносил: "А-гро́йсер-хо́хем!"* - когда Чеккино случалось сморозить какую-нибудь выдающуюся глупость. Означало это словечко "великий мудрец", но в устах батюшки оно было отнюдь не похвалой.

Если кратко выразить суть речи монсеньора, то получалось: "Просыпайтесь уже, сударь, и начинайте думать головой! Или она у вас на плечах только для красоты?" Чертовски неприятно, когда с тобой разговаривают точно с малым ребенком или с недоумком, даже если ты это и заслужил! Будь на месте кардинала кто-нибудь другой, Ротонди давно бы вспылил, а так ему оставалось лишь склонить голову, признавая правоту монсеньора, и молча проглотить обиду. Пререкаться с патроном? Боже сохрани! Ибо сказано в Писании: "Почитай отца твоего и мать твою", - а Ришелье когда-то заменил Чеккино обоих.

Что ж, по крайней мере, стало ясно, что пропавшие бумаги, окажись они не в тех руках, не смогли бы повредить Франции в грядущей кампании. А монсеньору, похоже, не грозила опала и ссылка. Хоть какое-то облегчение.

Лейтенант вновь поднял глаза на кардинала, и его губы тронула легкая улыбка:

- Полагаю, монсеньор, моя дорогая крестная очень расстроится, прочитав эти черновики? Обещаю, я приложу все старания, чтобы не допустить этого.

Вот только как? Если бы речь шла не о маркизе де Мирабеле, а, скажем, о герцоге Вандомском (ныне томившемся в Венсенском замке и забрасывавшем своего августейшего брата прошениями о помиловании) или хотя бы о принце де Гемене, возомнившем себя гением интриги, то все было бы проще.** Много проще. Бокал шампанского, а лучше - чашка шоколада: его горьковатый вкус отлично заглушает привкус маковой настойки. Неспешная беседа, поцелуи, смех. А после, когда осчастливленный любовник заснул бы, у Чеккино было бы достаточно времени обыскать его с головы до ног.

Словом, можно было бы поиграть в Юдифь и доставить монсеньору голову Олоферна. А уж какими способами была добыта та голова - не суть важно. Но дон Антонио - совсем другое дело. У Ротонди даже под ложечкой засосало при мысли, что было бы, решись он действовать с маркизом теми же методами. В лучшем случае посол, наверное, дал бы понять, что не расположен к столь близкой дружбе. В худшем - оскорбился бы, и это положило бы конец их знакомству. А, может, и не оскорбился. Жизнь порой приносит самые удивительные сюрпризы. Но так глупо рисковать Чеккино не хотелось.

Впрочем, было еще одно средство, хотя лейтенат, скорее, умолчал бы о нем, будь его воля:

- Монсеньор, у меня есть умелец, который сможет быстро и без лишнего шума избавить сеньора маркиза от бумаг. Даю слово, дон Антонио не пострадает. Ему придется пережить несколько неприятных минут, и только-то. Все, что мне нужно знать, - это дату аудиенции. И я подумаю, как устроить господину посланнику встречу с моим приятелем.

Чеккино опасался, что патрон спросит, кто этот умелец. А что он мог сказать? Бардаш?*** Юноша, питающий странную слабость к женскому платью? Да еще вор-карманник, обирающий своих клиентов, а заодно и случайных прохожих?

С тех пор, как Ротонди вошел в возраст, монсеньор никогда не интересовался, где и в чьем обществе воспитанник проводит досуг. Однако его отношение к "турецкой любви" Чеккино прекрасно знал: "Малакии и мужеложники Царства Божьего не наследуют". Уже одно знакомство лейтенанта с подобного рода личностями бросало тень на имя человека, которому он служил.****

*

* Тайч - язык европейских евреев, предшественник идиш.
** Про принца де Гемене ходили куплеты, высмеивающие его порок. Он, действительно, интриговал против Ришелье.
*** Бардаш - юноша-проститутка.
**** Согласно 1 посланию Коринфянам 6:9. Мнение монсеньора согласовано.

Отредактировано Rotondis (2018-07-23 17:32:29)

+5

6

Ришелье наклонил голову. При том, сколь многие относились к г-ну де Ротонди с глубочайшей неприязнью, в глазах многих он относился к числу таких друзей, что с ними не нужны враги - однако его покровитель знал, и что на самом деле тот гораздо умнее чем кажется, и что способен, при умелом обращении, очень быстро забывать про весь тот клубок обид, сомнений и недостойных желаний, в который обычно сплетались его мысли, и рассуждать вполне здраво - а порой и куда лучше тех, кого полагали бóльшими умниками.

Справедливости ради, впрочем, трудно быть беспристрастным.

- Я надеюсь, что буду знать точную дату сегодня же… и что ее величество, - на пальцах одной руки можно было пересчитать людей, с которыми кардинал мог бы назвать флорентийку иначе, - не станет затягивать с приглашением.

С того самого момента, как его величество решил лишить его высочества чести командовать отправляющейся в Савойю армией, Ришелье пребывал в состоянии глубочайшего беспокойства. Что может натворить регентша в отсутствие сына? Смеет ли он сам бросить все, что начал? И, главный вопрос - страх ли потерять свое влияние на его величество не позволяет ему остаться позади или грешное желание вновь притронуться к воинской славе - вновь найти себя на той стезе, которую он выбрал для себя сам, прежде чем ему пришлось выбрать иной путь? Отвечая разом и своим сомнениям, и своим тревогам, и тому скрытому чувству, что властно требовало грудью встретить свой страх, он сочинял свою памятную записку, не зная даже еще, для кого… и знал теперь, что прочитает ее - пусть и не совсем в том виде, в каком она попала в руки Мирабеля, но прочитает, перед королем и его матерью и еще хотя бы одним свидетелем, потому что поступить иначе теперь было бы и недостойно, и глупо. Завтра же, или в крайнем случае, послезавтра? Нет - после этой аудиенции. Тогда он хотя бы сумеет защититься.

- Предупредите вашего умельца нынче же, - закончил он. - Возможно, придется действовать очень быстро.

Вопрос он задаст сегодня же, но как скоро придет ответ? И насколько заранее?

+4

7

Ротонди не удержался от вздоха облегчения, когда монсеньор довольствовался его заверениями, что дело будет сделано, и не стал расспрашивать, как именно Чеккино собирается лишить маркиза бумаг. Правда, то, что Ришелье не спросил сейчас, вовсе не означало, что он не пожелает узнать подробности в будущем. Чувствуя, что уши у него горят, как у школяра-желторотика, пойманного за чтением скабрезной книжицы, лейтенант торопливо поцеловал кольцо на протянутой ему руке и удалился.

Теперь домой: сменить измятый костюм и привести в порядок безобразие, творившееся на голове. Кудри у Чеккино вились от природы, и придворные щеголи, в угоду моде страдавшие ночами в папильотках, завидовали ему самой черной завистью. Но только Ротонди и его слуга знали, какая морока вымыть, расчесать и уложить эту львиную гриву в прическу.  Переодевшись, лейтенант сел у зеркала и предался в руки мучителя, уже вооружившегося гребнем.

- Ай, еще раз дернешь, я сам тебе все волосы повыдергаю! По одной волосинке!

Впрочем, и лакей, и господин знали, что это пустая угроза. Бить прислугу Ротонди считал ниже своего достоинства. Поэтому Пьер только добродушно проворчал:

- Вертелись бы меньше, сударь, тогда бы и больно не было!

Когда с пыткой было покончено, лейтенант велел подать чистую бумагу, перо и чернила. Получив все требуемое, он на несколько мгновений задумался, а потом быстро набросал на листе несколько строчек.

- Ах, сударь, вы никак опять за стихи принялись? – спросил Пьер, заглянув через плечо хозяина, и непонятно, чего в голосе слуги было больше: восхищения или неодобрения. Честный малый сам едва умел складывать буквы в слова, и люди ученые неизменно внушали ему глубокое почтение. А уж стихосложение в его глазах было, вообще, сродни священнодействию. С другой стороны, после поэтических вечеров господин почти всегда приходил злой, взвинченный, плохо спал и часто плакал во сне. Да гори она синим пламенем, эта поэзия, если хозяину от нее так худо!
 
- Не твоего ума дело! – Ротонди сложил высохший лист и спрятал его на груди. – Я ухожу, вернусь поздно.

- Даже обедать не станете, сударь? – всплеснул руками лакей.

- Поем у флорентийки.

Кабачок «У Флорентийки» примостился на углу улиц Феру и Вожирар, буквально в паре шагов от Люксембургского сада. Потому и получил такое имя. На самом деле, этим заведением владел мэтр Ливри, коренной парижанин, дальше Сен-Клу носа не казавший. Кабачок был неприметным двухэтажным зданием из серого камня и уж точно не мог соперничать с «Сосновой шишкой», находившейся неподалеку. Вино здесь подавали не в пример хуже, зато мэтр Ливри – жовиальный коротышка лет сорока, пухлый и розовый, словно упитанный младенец, – готовил лимонад по своему, какому-то особенному рецепту. Выходило очень вкусно, и днем во «Флорентийке» вечно толпились школяры, улизнувшие с занятий. В общем, этот кабачок считался детским местом, куда солидные господа не захаживали.

Но только посвященным было известно, что второй этаж «Флорентийки» служил чем-то вроде дома свиданий. Сюда ragazzi* приводили своих клиентов, здесь назначали встречи мужчины, отдающие предпочтение кавалерам, а не дамам. Нужно было лишь попросить у мэтра Ливри ключ и подняться по узкой крутой лесенке без перил. А после – не забыть оставить хозяину немного денег в благодарность. И вы могли быть уверены, что ваш визит останется тайной как для вашей супруги (если она у вас есть), так для ваших друзей (если они не разделяют ваши вкусы). Публика во «Флорентийке» собиралась постоянная, все давно друг друга знали, и разглашать чужие секреты никому не было выгодно.

Первым, кого Ротонди заметил, переступив порог кабака, был Анри д’Аркур, «жемчужный кадет», позванный так за серьгу, с которой не расставался. На своем обычном месте, у входа в зал, и с неизменной кружкой в руке. Еще не перевалило за полдень, а он уже набрался. Граф был самым молодым в их компании, но к двадцати шести годам успел составить себе репутацию пропащего, а для этого надо было сильно постараться. Говаривали, что однажды он на спор прогулялся по крыше церкви Сен-Северин в Латинском квартале – той, на которой горгульи, как на Нотр Дам. В дождь. Сорвался, конечно, и расшибся бы насмерть, кабы не зацепился плащом за одно из этих страшилищ. Так и висел, пока стража не сняла. Правда, Ротонди в эту байку не особо верил. Но д’Аркур крепко пил, и Чеккино это пугало, как и дружба графа с Сент-Аманом, толкавшим молодого человека на самые безумные выходки.**

Анри отсалютовал лейтенанту кружкой:

- Дрянное винцо, друг мой! Не советую, - отхлебнул и вновь уставился в стену невидящим взором.

- Погубишь же себя… - тихо вздохнул Ротонди, но от мыслей о судьбе д’Аркура его отвлекла высокая смуглая девица, направившаяся к нему из глубины зала.

- Чего желает господин? Вина или обедать?

Он наклонился к ее уху:

- Тебя, любовь моя. Так бы и проглотил целиком!

Смуглянка закинула голову и тоненько захихикала, блестя белоснежными зубами:

- А не подавишься, родной? – потом, бросив снисходительный взгляд на его обескураженную физиономию, кивнула в сторону лестницы: - Пойдем, что ли?

*

* ит. "мальчишки"
** Марк-Антуан Жирар де Сент-Аман (1591/94-1661) - член поэтического кружка Вио, близкий друг и "домашний поэт" графа д'Аркура, творивший с ним разврат. (с) В юности некоторое время прожил в Северной Африке. Д'Аркур, действительно, очень сильно пил и устраивал эскапады, пока друзьям не надоело смотреть, как он губит себя, и они не привели его к Ришелье. Кардинал повлиял)

Отредактировано Rotondis (2018-07-25 21:25:51)

+2

8

Марион-Мануэль,* по прозвищу «мориска» занимала или, вернее, занимал дальнюю из трех комнатушек, расположенных наверху. Ротонди бывал здесь не раз и знал все почти наизусть. Статуэтка Пречистой Девы с Младенцем. Кружевная салфетка, нелепо смотревшаяся на дощатом грубо сколоченном столе. Вязаное покрывало на шаткой кровати, грозившей вот-вот испустить последний скрип и развалиться на части. Во всем чувствовалась женская рука, робкая попытка создать уют. Наверное, Мануэлю, и правда, стоило родиться девчонкой. Но тогда бы они с Чеккино ни за что не повстречались.

Лейтенант гадал, что вынудило юношу переодеться женщиной и заняться столь неблаговидным ремеслом. Мануэль был рукастым парнем: хоть рубашку починить, хоть ужин состряпать  – да такой, что пальчики оближешь. Он легко бы мог стать лакеем у какого-нибудь провинциального дворянина, приехавшего покорять столицу. Да Ротонди и сам бы его нанял, не задумываясь, если бы раньше не взял в услужение Пьера. Но Мануэль, как говорится, чувствовал талант к  древнейшей профессии и наотрез отказался покидать кабак мэтра Ливри. А что до женского платья, то в нем был свой резон. Продажная девка вызывала у стражи куда меньше вопросов, чем торгующий собой юнец.

Едва заперев дверь, лже-девица раскрыла лейтенанту объятия, но тот отстранился:         
- Погоди, Мориска.
- Ты чего такой? – насупился Мануэль, садясь на кровать.
- Какой?
- Как грозовая туча. Тронуть страшно, того и гляди, молнией шарахнет. Или обидела чем?
- Просто не спал всю ночь, - признался Ротонди. – Опять всякая ерунда мерещилась. 
- Иди сюда, - Мориска подвинулся, освобождая ему место. – Я тебе такую колыбельную спою – спать будешь, как младенец.
- Мануэль, я по делу, - Чеккино все же снял шляпу и плащ, огляделся и, не находя, куда их повесить, аккуратно пристроил на столе. Потом опустился на  жалобно застонавшую кровать, позволяя бардашу зарыться пальцами себе в волосы.
- А! – бросил юнец, не переставая гладить голову и плечи лейтенанта. – За снадобьем пришел? Так у меня вышло все, а новое нескоро будет. – Аптекарь сам прихворнул. Да так прихворнул, что впору за священником посылать.

«Прихворнул» на языке Мануэля означало «в тюрьме», а «пора звать священника» – «приговор будет суровым». Иного ожидать и не приходилось. Таинственный аптекарь, с которым мориска водил дружбу, помог не одной добродетельной жене стать богатой молодой вдовой, не одной невесте – обвести жениха вокруг пальца и не одной благонравной девушке – избавиться от плода запретной связи.

- Снова хочешь кому-нибудь каверзу устроить?   
- Хочу. Только снадобье тут ни при чем, – руки у Мориски были теплые и ласковые, и Ротонди, почувствовав, что мысли его принимают совсем не то направление, заторопился: – Мануэль, у меня с собой бумага. Сможешь ее незаметно вытащить? Эй, ты чего молчишь?
Ответом было тихое хихиканье:
- А я уже…

Перед глазами лейтенанта замаячил знакомый листок, затем бардаш положил ему на колени его собственный кошелек, дагу и, наконец, серебряную цепочку с «ладонью Фатимы»,** которую он иногда носил, - память о днях, проведенных в плену.

Как и, самое главное, когда Мануэль успевал это проделывать, Чеккино не понимал. Благодаря этому таланту Мориски они, в общем-то, и подружились. Мануэль его обокрал. В ту ночь лейтенанту было так хорошо, что пропажу кошелька и кольца с гранатом он обнаружил только дома. И черт бы с ним, с кошельком! Денег в нем оставалось немного. А вот кольцо было подарком Теофиля и единственным напоминанием о друге.

Мэтр Ливри только ресницами хлопал, знать, мол, ничего не знаю, я этой мориске комнату сдаю, платит она в срок, не шумит, других гостей не беспокоит, а остальное – не моя забота. И лишь когда Чеккино взял его за горло, испуганный толстяк прохрипел:

- В Люксембургском саду ищите, ваша милость, там она обретается…

Мануэль, в самом деле, нашелся в Люксембургском саду. Сидел возле фонтана, будто Ревекка у колодца, готовая напоить страждущего путника. Ротонди хотел было окунуть негодяя в воду, но воришка, узнав его, заслонил лицо руками и заголосил:
- Все отдам, сударь! Только не бейте, Христом-Богом молю! До последнего су отдам, даже прибавлю. Только не бейте, на мне после тюрьмы и так живого места нет. Пощадите, ваша милость.

Сошлись они на том, что кошелек Мориска оставит себе, а кольцо вернет. С тех пор Чеккино навещал Мануэля раз или два в месяц – когда становилось совсем тоскливо. А бардаш, помня доброту лейтенанта, не требовал с него платы.

Юноша развернул листок и почти уткнулся в него носом:
- У тебя необычные духи… Какая-то пряность. Неужели, корица?*** – снова смех. – Ой, да это письмо!
- Послушай, Мануэль, ты сможешь так же вытащить документы у одного важного господина?
- А что тут написано?
- Пустяки, ничего стоящего! – Чеккино сделал попытку отобрать бумагу, но Мориска отдернул руку и спрятал листок за спиной. - Мануэль, ради Бога! Я серьезно, сможешь или нет?
- Сперва скажи, что тут! – бардаш скорчил недовольную рожицу и отодвинулся к изголовью кровати.
- Мануэль, не кривляйся, ты же знаешь, я этого не выношу… Стихи, - обреченно вздохнул Ротонди.
- Я очень люблю стихи. Прочитай! Ну, Чеккино-Ciccino, ну пожалуйста!****
- Ладно, если ты не будешь звать меня лапочкой.

Во сне, не властен над собой,
Я часто вижу нас с тобой:
Ты соты ешь, и мед течет,
И в золотистых каплях рот…
Проснусь один, дверь – на замке,
Лишь меда вкус на языке.
За облаками чуть видна
Висит медовая луна…

- Красиво… - бардаш облизал губы, словно они у него, и впрямь, были вымазаны в меду.
- Скажешь тоже! – фыркнул Ротонди. – У Сент-Амана и у Мароля красиво. У Вио было красиво… А я – мараю бумагу от скуки и бессонницы, - однако чувствовалось, что лейтенант польщен.
- Слушай, подари мне эти стихи! – вдруг попросил Мориска.
- На что тебе? – удивился Чеккино. – Ты ведь даже читать не умеешь. Ты уже завтра этот листок потеряешь или на растопку пустишь.
- Про меня еще никто не писал стихов, - пробормотал Мануэль. – Это называется «посвящение», да?
- Можно подумать, эти про тебя написаны! – рассмеялся Ротонди. – Не многого ли захотел, друг мой?
- Я буду думать, что про меня, - юнец вновь придвинулся к любовнику и обнял его за плечи. - Что ты говорил о бумагах? Твой важный господин придет сюда?
- Нет, ты будешь ждать его у Люксембургского дворца. И помни, он будет совсем не расположен к ласкам. Справишься?
- Угу, – тон Мориски из игривого внезапно стал деловым. – Как я его узнаю?
- Он придет со мной.
- Когда? В какое время?
- Сам еще не знаю. Завтра. Может быть, послезавтра. Может, через два дня.  Вряд ли я успею тебя предупредить. Будешь прогуливаться там, пока мы не появимся.
- Да я ж замерзну, как собака! – бардаш разжал руки и заглянул Чеккино в лицо. – Не лето, чай!
- Замерзнешь – я согрею, - Ротонди привлек юношу к себе.
- Меня куда лучше согреет увесистый кошель, - проворчал Мориска, но из объятий вырываться не стал.
- Вот так всегда! – засмеялся лейтенант. – Возьми! – он протянул Мануэлю свой кошелек. – Потом получишь еще столько же.

Ушел он от Мориски в тот день поздно. Посетителей в зале «Флорентийки» оставалось совсем мало. Д’Аркур спал, уронив светловолосую голову на залитый вином стол. Возле него суетился мэтр Ливри, пытавшийся разбудить захмелевшего гостя. Покинув кабак, Ротонди вспомнил, что листок со стихами так и остался у Мануэля, но возвращаться за ним было глупо.

*

* Марион-Мануэль, по прозвищу "мориска" - реальное лицо. Десять лет (с пятнадцати до двадцати пяти) прожил в женском образе. После врачебного осмотра был арестован за ношение женского платья, однако затем отпущен без всякого наказания.
** "Ладонь Фатимы" иначе известна как "хамса". Этот амулет, напоминающий ладонь, носили и мусульмане, и иудеи, и порой даже христиане.
*** В XVII в. в ароматах начинают появляться "кондитерские" ноты.
**** Ciccino [Чичино] - ласковое слово, которое можно условно перевести с итальянского как "лапочка".

Отредактировано Rotondis (2018-08-30 11:27:04)

+5

9

Как дон Антонио и предполагал, долго ждать приглашения на аудиенцию ему не пришлось - а учитывая, что он уже успел засвидетельствовать ей свое почтение как регентше, ее величество должна была сгорать от любопытства. Как обычно в таких случаях, маркиз распорядился о карете, но день выдался ясный, пусть и холодный, и в последний момент он изменил свое решение, приказав оседлать коня. Свита, сопровождавшая его в этот раз, была небольшой - вполне владея тонким искусством пускать пыль в глаза, дон Антонио не слишком любил к нему прибегать там, где в этом не было острой необходимости, и поэтому пошел на компромисс - редко появляясь в обществе более чем десятка дворян, требовал от них одеваться в черное с серебром при официальных визитах, что позволяло им всем резко выделяться из пестрой придворной толпы.

К лошадям свиты маркиз подобных требований не предъявлял, и однако сейчас перед парадным крыльцом особняка гарцевали исключительно черные силуэты, мгновенно приковывавшие к себе внимание - в особенности, красавчик Родриго де Фалья, совсем недавно прибывший из Мадрида и оттого старавшийся всеми силами показать, насколько он превосходит прочих.

- Пообтешется, - тихо сказал стоявший рядом с доном Антонио Манолито, также наблюдавший за молодыми людьми и в который раз прочитавший мысли своего господина.

Вместо ответа маркиз только сжал плечо секретаря - знак дружбы, но вместе с тем и снедавшего его беспокойства, к которому причина для визита давала все основания. Черновики, переданные самым ловким его агентом в кардинальском дворце, оказались поистине бесценны - не потому, что бросали какой-либо свет на савойские планы сеньора кардинала, но потому, что позволяли, при умелом прочтении, заглянуть в его душу - не говоря уже о том, чтобы показать эту душу другим. Именно это дон Антонио и собирался проделать для королевы-матери, и именно поэтому время до аудиенции тянулось для него так невыносимо.

- Гости! - изумился он, первым заметив во дворе новое лицо. - Но мы уже едем.

К крыльцу и в самом деле уже подводили его Гитано и Алькитрана Манолито, и оба, господин и секретарь, торопливо надели шляпы, взяли вещи - один трость, другой портфель - и поспешили выйти.

- Доброе утро, дон Франсиско! - приветствовал маркиз, пока к нему подводили коня. - Сколь приятно узреть вас снова!

На родном языке дон Антонио мог быть сколь угодно цветист, но он торопился.

+3

10

Зимнее солнце, пусть и неяркое, слепило Ротонди, и он невольно щурился, подъезжая к воротам резиденции посланника. «Такое чувство, словно дуэль еще не началась, а противник уже вынудил меня занять невыгодную позицию», – Чеккино невесело присвистнул, надвинув шляпу на глаза.

С минувшего вечера его томило неясное предчувствие, что что-то должно пойти не так. Нет, шпион в доме Мирабеля не обманул, сообщил о дате и часе аудиенции заранее. И времени, чтобы все подготовить, у лейтенанта оказалось предостаточно. Он даже сам пересмотрел небогатый гардероб Мориски и, не удовлетворившись тем, что увидел, на ночь глядя послал к сестре: узнать, не найдется ли у нее ношеного платья и теплого плаща, которые она хотела бы пожертвовать бедным. Грация, верно, немало удивилась, но передала со слугой все, о чем Чеккино просил, а сверх того – пару перчаток и записку:

«Так я и поверила в твою сказочку про бедных! Признавайся, братец, что за маскарад ты затеял.
P.S. Если явишься в этом на бал к госпоже де Гиз, я не переживу!

Платье пришлось Мануэлю впору. В таком наряде он вполне мог сойти за хорошенькую мещаночку или даже за дворянку, которой вздумалось подышать свежим воздухом в Люксембургском саду. Почему юная дама гуляет одна, без спутника и без дуэньи – уже другой вопрос. Приходилось уповать на то, что Мирабель просто не успеет об этом задуматься. Сцену кражи они с Мориской репетировали, будто заправские актеры, повторяя каждое движение и каждую реплику раз за разом, пока бардаш не закатил глаза:

- Чеккино, душечка, лапочка, не переживай ты так! Все у нас получится, я тебе обещаю.

Но Ротонди вечно ждал от судьбы какой-нибудь подлости, и интуиция редко его подводила. Не подвела и сегодня: въехав во двор особняка, лейтенант понял, что маркиз не велел закладывать карету. «Поедет верхом…» – может быть, это и не рушило все планы, но сильно усложняло задачу. Они договорились, что Мануэль бросится под копыта лошади. Ловкости у него бы достало. Не покалечился бы, самое большее – отделался бы парой синяков. Чеккино задержал бы экипаж и отнес бы раненую девицу в карету. А далее – оставалось довериться талантам и умениям Мориски.

«Не растеряется ли Мануэль теперь? Руки у парня золотые, а голова – дырявая. Как догадается, у кого из всадников бумаги? Все в черном с серебром, на вороных скакунах. Вот, дьявол, чуть ли не на одно лицо! А вдруг Мориска кинется к тому смазливому юнцу с надменной физиономией? Ни дать ни взять – павлин, распустивший хвост! А вдруг…» – Ротонди  внезапно ощутил странную легкость во всем теле – совсем как в Тунисе, когда хозяин сунул ему в руки медный кувшин с щербетом и вытолкал к гостям – развлекай, как умеешь. Отвратительное чувство! Он знал: еще немного, и паника завладеет всем его существом, мешая дышать, видеть, слышать и мыслить. А потому прекратить ее следовало немедленно.

Усилием воли Чеккино заставил себя улыбнуться маркизу:

- Дон Антонио, – лейтенант отвесил изящный поклон и, дождавшись, когда собеседник поднимется в седло, продолжил: – Взаимно, взаимно. Однако, вижу, мой визит вас удивил? Признаться, я и сам был удивлен не меньше вашего. Все дело в том, что madrina* с самого утра не думает ни о чем другом, как о встрече с вами. Ваше имя не сходило у нее с уст, и, наконец, она отправила меня к вам, наказав сопровождать до дворца. Ах, дон Антонио, если бы я не знал ее величество, то подумал бы, что речь идет о любовном свидании.

Он тараторил, не сводя глаз с лица Мирабеля. Поверит ли? Должен поверить. В Люксембургском дворце у Чеккино по-прежнему была репутация любимчика Марии Медичи, красивого, но пустоголового мальчишки. Скучающая королева позволяла ему называть себя матушкой, а взамен требовала читать ей вслух, пересказывать последние луврские сплетни или посылала с мелкими поручениями. Вот как сейчас.

Понизив голос, Ротонди добавил:

– Королева просила бы вас, дон Антонио, воспользоваться Кармелитскими воротами. Благо, день сегодня солнечный, и прогулка по заснеженному саду обещает быть чудесной.

Ворота Кармелитов… Это была их единственная надежда, тем более, что сеньор маркиз отказался от кареты. Бросаться под копыта лошадями теперь не имело смысла: может, кто-то из всадников и спешится, но остальные – просто продолжат путь. И вряд ли им с Мориской удалось бы задержать дона Антонио, прежде чем он минует главные ворота Люксембурга, что ведут прямо во внутренний двор. Чужим туда хода нет… А вот если маркиз поедет через сад – у них появится шанс, пусть даже крошечный.

текст отредактирован

* ит. "крестная мать"

Отредактировано Rotondis (2018-08-30 11:31:31)

+3

11

Дон Антонио ответил молодому человеку учтивой улыбкой и глянул на Манолито - понять, как тот расценивает это появление. Лейтенант явно занимал нынешнее свое место благодаря покровительству ее величества, и потому в его готовности выполнять подобные ее поручения не было, казалось бы, ничего особенного - но лишь на первый взгляд. Секретарь, однако, на быстрый взгляд своего господина не ответил и, может даже, не заметил его, изучая Ротонди - неприметно, искоса, так что выдавала его лишь поза: вполоборота от лошади, лицом к дону Антонио. Лошадей, даже своего смирного Алькатрана, Манолито опасался и обычно ни на миг не сводил с мерина глаз - а тут!..

- Добродетель ее величества - Caesaris vidua, - губы маркиза чуть дрогнули, а в черных глазах мелькнуло трудноопределимое выражение - явно не насмешка, - выше всех подозрений. Я буду более чем рад, если вы составите мне компанию, сеньор. Вы ведь незнакомы еще с доном Родриго де Фалья? Дон Родриго только что прибыл из Мадрида - буквально на днях, я даже не успел расспросить его о последних театральных новинках.

Дон Родриго подъехал, поравнявшись с двумя собеседниками, что на той узкой улице, которой они проезжали, требовало от наездников немалого мастерства.

- Я сожалею, дон Антонио, - отозвался он, - но я совсем не любитель театра. Вот если бы вы спросили меня о новом выезде ее величества…

- Расскажите нам о новой лошади сеньора лейтенанта де Ротонди, - предложил дон Антонио - не без задней мысли и глубоко сожалея, что не может посмотреть на Манолито.

На красивом лице дона Родриго отразилось мучительное раздумье.

- Я сказал бы, сеньор маркиз, что лошадь сеньора лейтенанта замечательно его слушается, - промямлил он наконец, и дон Антонио ответил обескураживающей улыбкой, успешно скрывшей все его мысли.

+3

12

Изучающий взгляд сеньора Мадариага лейтенант не то чтобы заметил, скорее, почувствовал каким-то внутренним чутьем и приветливо кивнул секретарю, мол, и вас рад видеть, сударь.

Что в его облике могло насторожить дона Мануэля? Внезапная бледность, натянутая улыбка, сбивчивая речь? Но это легко было списать на нервную болезнь, последствие мытарств на Востоке. При дворе хорошо знали, через какой ад пришлось пройти французским пленникам. Особенно, детям. Недаром Варварийский берег именовали Содомом-на-море.*

Первое время после освобождения Чеккино страдал жестокой бессонницей, вздрагивал от каждого шороха и заливался слезами без всякой причины. Лекарь настоятельно советовал ему поехать на воды в Барботан.** Но юноша возразил, что в Барботане собираются одни полоумные чудаки, и если уж на то пошло, пусть его сразу запрут в каком-нибудь приюте для умалишенных.

Дядюшка же считал, что болезнь племянника проистекает, в основном, от безделья, и нашел весьма оригинальное лекарство – службу в гвардии. Как ни странно, это возымело действие. У Чеккино просто не осталось времени, чтобы жалеть себя и растравлять едва затянувшиеся раны. Кроме того, он теперь почти всегда был на людях, а плакать перед товарищами было стыдно. С годами Ротонди научился справляться с недугом, не привлекая чужого внимания. Пожалуй, только монсеньор, читавший его лицо, как открытую книгу, мог догадаться, что воспитаннику нездоровится.

Спасала холодная погода и резкий ветер, чуть не сорвавший с Чеккино шляпу, когда они свернули в проулок, – дурнота мало-помалу отступала, и лейтенант даже смог прислушаться к беседе между доном Антонио и доном Родриго. Кажется, они обсуждали театр? Или нет? Надо же, этот красавчик из Мадрида совершенно не интересуется искусством! Мысленно Ротонди был уже в Люксембургском саду, и обретению душевного равновесия это, увы, не способствовало.
 
Чеккино помнил, как его учил Серьга – белокурый юноша из далекой Московии,*** бывший в их труппе за главного:

- Не робей, браток! Когда выхошь плясать, жутко только поначалу, потом в кураж войдешь. Ты не спеши, осмотрись сперва. Вишь того сморчка с козлиной бороденкой? Он еще четки без конца перебирает. Этот будет любоваться тобой, словно мраморной статуей, и стихи тебе читать до рассвета. На большее-то силенок не хватает! А вон там верзила в зеленой чалме – этот душу из тебя вынет, замучает до полусмерти. Станешь увиваться вокруг сморчка – так верзила его цену перебьет. Завидно собаке, что такого дохляка мальчишки любят, а ему – шиш с маслом! Купит тебя, отведет душеньку, и приползешь ты утром на карачках. Не хошь? Тогда страви их – как бойцовских петухов. Одному – улыбнись, другому – подмигни. Одному – ласковое слово шепни, другому – чашу поднеси. У одного перстень возьми, у другого – ожерелье. Они друг другу бороды станут рвать, а ты – в прибыли. Так-то, братец!
 
Самому Серьге этот совет, правда, мало помог: его убили пьяные от кейфа янычары – сбросили с городской стены.**** Всего за день до того, как за невольниками пришел корабль.

Не спеши и осмотрись… Кавалькада проезжала по Мосту Менял, густо застроенному с обеих сторон разнообразными лавками и лавчонками, возле которых постоянно толклись покупатели – только и успевай смотреть, чтобы какой-нибудь ротозей не угодил под копыта твоего коня. Дон Родриго похвалил лошадь лейтенанта, и Ротонди улыбнулся – на сей раз абсолютно искренне:

- Нервный всадник и своенравный конь – худшая пара, какую только можно представить! Хотя бы один из двоих должен обладать здравомыслием. И в нашем случае, это Шах, – Чеккино потрепал гнедого по холке. – Мне с ним повезло, этому коню можно довериться с закрытыми глазами. Худо, когда приходится ждать подвоха от лошади в самый неподходящий момент, верно, дон Мануэль?

Чеккино непременно нужно было еще раз встретиться взглядом с этим Санчо Пансой, и попытаться понять, что у него на уме. Он видел Мадариагу и раньше, когда тот сопровождал сеньора маркиза в Лувр или в Люксембургский дворец, и теперь пожалел, что не уделял секретарю Мирабеля должного внимания. Рыжий, рыхлый, бледный – ни рыба, ни мясо. Манолито казался Ротонди верной тенью своего господина. Хорошим слугой, не более того. Но как знать?

текст отредактирован

* Настоящее название.
** Барботан-ле-Терм, что в Гаскони, согласно г-ну де Куртилю пользовался популярностью у людей с расшатанными нервами.
*** Московиты и поляки, согласно Эммануэлю д'Аранде попадали рабами в Северную Африку.
**** По мотивам воспоминаний Томаса Бейкера, английского посланника в Марокко. Кейф или киф - гашиш.

Отредактировано Rotondis (2018-09-10 21:07:51)

+5

13

Дон Антонио, вполне оценивший и наивную дипломатию дона Родриго, который, похоже, не слишком высоко оценил либо коня, либо всадника, и безыскусность, с которой ему ответил Ротонди, мгновенно насторожился, когда дон Франсиско вдруг обратился к секретарю и, более того, назвал его по имени. Обыкновенно Манолито не видел никто, столь успешно секретарь превращался в тень своего господина - тень не только бледную, но еще и расплывчатую, так что даже его вызывающе рыжая, хоть и сильно поредевшая шевелюра не привлекала к нему внимания. Лейтенант его, однако, не только заметил, но и отличил - да еще и в ответ. Отчего бы?

Ответ сделался маркизу очевиден в тот же момент, когда он обернулся, чтобы вместе со своим спутником выслушать мнение секретаря: Манолито вспыхнул до корней волос и совершенно смешался - что, по ощущению дона Антонио, в этот раз было не привычной тому игрой. Значит, Манолито думал совсем не о политике!

- Если бы это было так, - промурлыкал дон Антонио, приходя тому на помощь, - лучшие наши скакуны были бы выхолощенными. Вы напрасно наговариваете на самого себя, дон Франсиско - у всадника, так любящего риск как вы, смирного коня быть не может.

- Обратное, однако, неверно, - с видом знатока возразил дон Родриго. - У самых осторожных седоков каждая кляча - норовистый конь!

- Признайтесь, - в глазах маркиза сверкнул огонь, - это не ваши мысли. Кого вы цитируете, сеньор де Фалья?

Конь дона Родриго всхрапнул, выдавая смятение всадника, явно не ожидавшего, что за насмешку над ничтожным секретарем он получит выволочку, которой не воспоследовало за чванство перед другими дворянами свиты, и кто-то позади, дон Антонио не заметил кто, рассмеялся.

- Мой господин, - проговорил Манолито с обычным своим тактом, - заботится о том, чтобы мне не приходилось ожидать подвохов.

- О, я блюду свои интересы, - засмеялся маркиз. - Кто заботится о своих слугах, заботится о себе. Вы согласны, дон Франсиско?

Слишком много лет они с Манолито жили бок о бок, чтобы дон Антонио не знал сейчас, даже как будто не взглянув на секретаря, что тот понял, куда он клонит, и что будет теперь и сам думать в том же направлении. Прежде чем служить у сеньора кардинала, Ротонди был крестным сыном королевы-матери - кому он будет лоялен теперь, когда эти двое начали не сходиться во мнениях?

Отредактировано Мирабель (2018-08-06 08:23:20)

+4

14

Ротонди ожидал чего угодно, но не того, что секретарь придет в замешательство от вполне невинного вопроса. Бедняга аж язык проглотил и зарделся – ну ровно девица на смотринах! Вот так дела! Какой, однако, пугливый малый этот Манолито! И, тем не менее, дон Антонио, по-видимому, весьма к нему благоволит. Что-то здесь нечисто! Лейтенант опустил глаза, чтобы не смущать дона Мануэля еще больше: «Словно девица... Нет, быть того не может! – Чеккино отогнал шальную мысль. – Или все же…»

«Итальянская братия», как окрестил их Монтень, почти всегда узнавала друг друга – точно люди, пораженные одинаковой болезнью. По манерам ли, по платью, по чертам лица. А иногда просто срабатывало какое-то шестое чувство, и ты понимал, что перед тобой «свой человек». Ротонди помнил, как Лу де Роган, бывавший в гостях у посланника, однажды обмолвился, что Манолито недурно играет на флейте. Маркиз де Куртанво* тогда еще отпустил сальную шуточку:

– В другой раз попроси его сыграть на твоей!

Они посмеялись, тем дело и кончилось. А ведь Куртанво оказался недалек от истины!

Лейтенант снова окинул нелепую фигуру секретаря быстрым взглядом: «Выходит, Манолито признал во мне собрата по несчастью. И теперь, чего доброго, еще решит, что я к нему неравнодушен.  Maria Santissima!» – от этой мысли лейтенанту даже жарко стало. Впрочем… впрочем, постыдную тайну сеньора Мадариага можно было использовать в своих целях, если взяться за дело с умом. Ротонди прекрасно знал, как уязвим становится влюбленный. А если его любовь порочна – он уязвим вдвойне.

Не укрылось от лейтенанта и то, как резко Мирабель осадил дона Родриго, стоило тому задеть секретаря. Что это? Простая забота хорошего господина о слуге? Или нечто большее? Неужели, он ошибся в доне Антонио? Нет, интрижка с лакеем – это слишком пошло, а секретарь – почти тот же лакей, даром что ливрею не носит. Это было бы в духе Буаробера, но уж никак не сеньора маркиза.

«О, Буаробер!» – Ротонди даже слегка поморщился: любвеобильный аббат разве что не трубил о своих победах на каждом углу. Как-то раз, устав слушать дифирамбы очередному миловидному пажу, Чеккино вздохнул:
– Интересно, Ле Буа, где бы ты сейчас был, намекни я тогда монсеньору, что ты мне докучаешь?
– Ты про то лето в Блуа? Полноте, Ciccino! – воскликнул поэт. – Можно подумать, тебе не понравилось!
– Самое главное, это не понравилось бы его преосвященству, и тебя, mio caro,** выгнали бы взашей. А то бы еще обвинили в насилии, мне ведь только-только сравнялось восемнадцать…*** Знаешь, – лейтенант мечтательно прикрыл глаза, – пожалуй, я и теперь могу рассказать обо всем патрону. Так, между прочим. Как думаешь, он обрадуется?

О Блуа вспоминать было гадко. Пусть тем летом Чеккино с лихвой отплатил Буароберу за унижение, и пусть они сто раз успели помириться и вновь поссориться  – все равно, гадко. Ну, хотя бы Ле Буа перестал досаждать ему рассказами о своих ночных забавах – и то хлеб!

Слова посланника вернули лейтенанта к действительности:
– О, я всецело с вами согласен, дон Антонио, – молодой человек чуть склонил голову и мягко улыбнулся. –  Однако же, и верные слуги должны радеть об интересах своих господ. Ибо если хозяева в убытке, то и слуга рискует потерять место.

Ротонди не случайно употребил множественное число: «слуги и господа», а не единственное – «слуга и господин». Испанец явно пытался вывести его на разговор о том, кому он будет предан теперь, когда скорая размолвка между монсеньором и королевой-матерью казалась неизбежной. Господину или госпоже? Так пусть подумает – раскрывать карты лейтенант не спешил.
 
Мирабель мог знать, что флорентийка всегда была добра к своему крестнику. Почти всегда. А вот о том, как по-свински она повела себя в Парламенте, когда Чеккино угрожали пыткой, дон Антонио, вероятно, не слышал. О суде над супругами Кончини при дворе давно не вспоминали.**** Никто не вспоминал, кроме Чеккино.

*

* Лу - Луи де Роган, принц де Гемене, упоминавшийся ранее. Маркиз де Куртанво - Жан де Сувре (ум. 1656 г.), товарищ Людовика XIII по детским играм. Он тоже принадлежал к веселой компании, собиравшейся в "Отеле де Содом". Арготизм "флейта" уже использовался в XVII в.
** ит. "мой дорогой"
*** До 25 лет молодой человек был несовершеннолетним.
**** Самого Кончини судили посмертно.

Отредактировано Rotondis (2018-08-18 22:25:49)

+4

15

Вечером того же дня дон Антонио, оставшись, наконец, наедине с Манолито для разговора, который не сулил удовольствия ни одному из них, едко осведомился у своего секретаря, давно ли тот впал в детство, чтобы краснеть и смущаться от одного вида смазливого молодчика. Поскольку пристрастия Манолито служили его господину темой для беседы не чаще раза в год, секретарь отвел взгляд, но затем пересказал дону Антонио удивительной мерзости историю о лейтенанте де Ротонди, которую ему поведали те его знакомые, о которых он обычно даже не заикался.

- Но, Манолито, это должна быть только сплетня! - воскликнул маркиз, с трудом скрывая отвращение. - И не говори мне, что…

Он не стал заканчивать, но секретарь понял.

- Вы слишком низкого мнения обо мне, дон Антонио, - гнев, прозвучавший в его голосе, поразил бы любого случайного слушателя - даже самые давние слуги, и те редко говорят так с господами, а господа редко извиняются в ответ. Маркиз, впрочем, тоже не извинился, но руку протянул и тут же переменил тему.

Но все это произошло только вечером, а сейчас дон Антонио лишь отметил про себя, что на банальность сеньор лейтенант ответил банальностью, поведав тем самым своему собеседнику не больше, чем тот - ему.

- Тонко подмечено, сеньор, - улыбнулся он, - но когда хозяева в разладе, слуга рискует вдвое больше обычного.

Около лавки ювелира, мимо которой проезжала в это время кавалькада, маркиз заметил двух знакомых - молодого сеньора де Валерана и его приятеля и соигрока Дельмера, и приветливо кивнул, встретившись с ними взглядом.

Отредактировано Мирабель (2018-08-14 15:11:41)

+3

16

– Потому разумный слуга сделает все, что в его силах, дабы примирить господ, не правда ли, дон Антонио? – Чеккино ответил улыбкой на улыбку.

Если честно, он был даже благодарен сеньору маркизу за возможность поговорить о пустяках и отвлечься от тревожных мыслей. Болтать чепуху с умным видом Ротонди умел: это было, пожалуй, единственное, что он вынес из уроков Талмуда, которыми изводил его отец.

С другой стороны, их беседа с доном Антонио все больше напоминала шахматную партию. А в шахматах лейтенант был не силен. В этой игре требовалось думать: просчитывать ходы наперед, угадывать намерения противника, оценивать свои и чужие шансы на выигрыш. Тут главное – не обхитрить бы самого себя, упражняясь в демагогии. Как там сказано в Писании: жизнь и смерть во власти языка?

За размышлениями лейтенант несколько отстал от собеседника, и теперь дал гнедому шенкеля, заставив его поравняться с вороным Гитано сеньора маркиза. Взгляд дона Антонио был обращен к двум молодым людям у лавки ювелира, не то недавно вышедшим на улицу, не то – собиравшимся зайти внутрь. Ба! Какая встреча, это же де Валеран собственной персоной! Второго Чеккино не знал, но он его и не интересовал. А вот щербатый… Лейтенант не без удовольствия отметил, как с румяного лица молодого человека сползла улыбка, и как поспешно он прижал к губам батистовый платок, словно закашлявшись.

***
У свиньи – щетинка,
У Рене – щербинка!
Поросенок – хрюкает,
А Рене – сюсюкает!
Подари мне, свинка,
Со спины щетинки –
Стану чистить зубы,
Я-то без щербинки!

Когда-то эта глупая песенка доводила маленького Валерана до слез. Там было еще много куплетов – Чеккино всего и не помнил. Дети не прощают своим ближним недостатков. Луи дразнили уродцем за длинный «рогановский» нос и по-стариковски трясущиеся руки.* Чеккино порой доставалось за низкое происхождение. А Рене-Томá – за сломанный зуб. Правда, де Валеран сам напросился.

Случилось это однажды зимним вечером, когда гулять в саду не позволяла метель. Дофин затеял игру в «слепого козла» на матушкиной половине и велел играть всем, кто оказался рядом: братьям, сестре, пажам, фрейлинам и даже лакеям.** Тогда-то де Валеран и крикнул:
– Только, чур, иуду Ротонди в игру не принимать!
Его крик подхватило еще несколько голосов:
– Не принимать иуду! Не принимать!
Устраивать драку при королеве было совершенно немыслимо, поэтому Чеккино лишь пробормотал:
– Не больно-то и хотелось… – и скромно стал в сторонке, потупив глаза.
Madrina тут же объявила, что все это глупости, и приказала им с Рене-Томá немедленно помириться и поцеловаться в знак дружбы. Так они и поступили.

Игра в жмурки быстро наскучила юным придворным, и смеющаяся молодежь выплеснулась из королевских покоев в галерею. Галерея освещалась совсем скудно, но тем было веселее. На стенах плясали гигантские тени, напоминавшие сказочных чудищ, и кто-то (кажется, граф де  Ларошгийон)*** сказал, что ночью здесь бродят призраки. Тут Александр де Вандом завизжал, точно резаный:
– Я только что ощутил на лице чье-то ледяное дыхание!
После этого они все будто помешались: стали носиться друг за другом и орать, как сумасшедшие. Конец забаве положил оглушительный рев. Рыдал де Валеран, лежавший на полу. Позвали слуг, велели принести света. Шевалье подняли и повели умываться. Упал он очень неудачно: разбил коленку, расквасил губы и нос. Но главное – на месте переднего зуба теперь торчал кривой обломок. Дамы охали и причитали: зуб был постоянным, а это значило, что бедняжка останется с щербатой улыбкой на всю жизнь! А Рене-Томá, всхлипывая и икая, поведал, как в галерее его за ногу схватил за призрак.

Де Валеран был красавчиком и баловнем фрейлин, и потеря зуба больно ударила по его самолюбию. Хуже всего, что после этого случая он стал сильно пришёптывать.  Дразнили беднягу нещадно. Даже родные братья – и те могли крикнуть: «Щербинка! Щербинка!» Рене-Томá отчего-то вбил себе в голову, что это обидное прозвище придумал именно Ротонди. Впрочем, он не так уж ошибался.

***
– Простуда, шевалье? – лейтенант покачал головой. – Сочувствую, сочувствую. Берегите себя, погода стоит промозглая, а вы чересчур легко одеты. Так и воспаление легких недолго подхватить.

Будь на месте де Валерана кто-нибудь другой, Чеккино давно бы получил вызов – уж слишком откровенно он разглядывал шевалье. Но Рене-Томá был трусоват, и его не стоило опасаться. Числился, правда, за шевалье один сомнительный подвиг: он с еще двумя молодчиками похитил девицу, поглумился над ней, а после – продал в бордель.**** Девушка была низкого звания, и шум поднимать не стали. Но лейтенант, которому претило всякое насилие, утратил остатки уважения к де Валерану.

*

* Прозвище Луи де Рогана - настоящее. У него настолько сильно дрожали руки, что он не всегда мог удержать ложку.
** Игра в жмурки в покоях Марии Медичи описана в дневнике королевского врача.
*** Франсуа де Сийи, граф (затем - герцог) де Ларошгийон. Упомянут Дюма в главе "Марлезонский балет". Любимец Людовика XIII, сын статс-дамы королевы-матери от первого брака. Получается, теоретически, он брат г-на Атоса. Погиб в феврале 1628 г. при Ла-Рошели.
**** Несколько похищений девиц упомянуты в анкете Вильардуэна. История с продажей девушки в бордель - из "Мемуаров графа де Рошфора" Куртиля.

Отредактировано Rotondis (2018-08-16 16:29:24)

+4

17

Дон Антонио красноречиво приподнял брови, а Манолито, которого ненавязчиво пропустили вперед, так что он теперь оказался бок о бок со своим господином, внезапно рассмеялся.

- Сохрани меня Создатель от таких попыток! - воскликнул он.

Сеньора маркиза де Мирабель, при всей ее внешней благопристойности, явной набожности и кажущемся смирении, обладала не менее горячим нравом чем ее муж, и те немногие разы, когда они ссорились, произвели глубокое впечатление даже на Манолито. В Париже о ней сплетничали, что она платит мужу за измены той же монетой, но назвать ее любовника или любовников не мог никто - кроме самого дона Антонио, который, по понятным причинам, этого не делал. Болтали еще, будто донья Франсиска предпочла бы вернуться в Испанию, что она много знатнее, богаче и влиятельнее мужа и что она его ненавидит - для чего, по ряду причин, у нее были основания. Сам маркиз о своей жене почти не говорил, и в свете они обыкновенно показывались не вместе, хотя и жили под одной крышей.

- Полноте, дон Мануэль, - живо возразил дон Антонио, - мы никогда не бываем в разладе. Но в остальном…

Он сочувственно покачал головой, с любопытством ожидая ответа лейтенанта - и в кои-то веки его мысли не слишком расходились с его словами. Если сеньор лейтенант и в самом деле думает, что его два покровителя примирятся… о, это было бы крайне нежелательно, и дон Антонио собирался приложить все усилия, чтобы избежать этого даже в далеком будущем.

+3

18

Де Валеран раздраженно скомкал ни в чем не повинный платок и швырнул его в грязь, скривившись, как от зубной боли:
– Чтоб ты провалился со своей заботой, бардаш! – бросил он в спину удаляющемуся всаднику, прежде чем скрыться за дверями ювелирной лавки.

Дельмер последовал за приятелем. Но лейтенант вряд ли расслышал напутствие шевалье, а если и расслышал, то не придал ему значения: время сейчас было слишком дорого, чтобы тратить его на перепалку с Рене-Томá. Кавалькада почти миновала мост, и перед ними возникли грозные башни Консьержери. Чеккино повернул голову к Манолито, державшемуся бок о бок с хозяином:

– Боитесь, дон Мануэль, что гнев обоих обратится против вас, да? Я в детстве слышал сказку о кюре, что взялся мирить мельника и мельничиху – и сам не рад остался. Начал он, конечно, с проповеди: мол, жена – это драгоценный и немощный сосуд,* нечего-де ее дубасить, как ломовую лошадь. Но мельник не угомонился. Слово за слово – дошло дело и до тумаков. А как увидала мельничиха, что ее муженька колотят, – схватила кочергу и отходила своего спасителя так, что тот еле ноги унес. Вот вам и женская благодарность! – на губах лейтенанта заиграла лукавая улыбка.

***
Женская благодарность… женская привязанность… Он месяц с лишним провел в Консьержери, спал на соломе, кишащей паразитами, дрожал от холода и сырости, глотал пустую похлебку. Кошелек давно опустел, а без денег нечего было рассчитывать на лучшие условия. Его допрашивали помногу раз, пока он сам не начал путаться в своих показаниях, – и тогда обвинили во лжи. Его запугивали и оскорбляли. Даже лекарь, осматривавший его, брезгливо морщился, словно боялся подцепить какую-нибудь заразу. Что уж говорить о тюремщиках!

Крестная могла бы прекратить эту пытку одним своим словом. Она могла хотя бы послать ему денег, справиться о его здоровье. Но нет – она не хотела гневить сына. Она сама была в опале. Ее заступничество могло лишь навредить. Ты ведь понимаешь, лапочка? Он не понимал: ни тогда, ни теперь. Зато быстро понял другое – почему его выбрали козлом отпущения. Еще бы, иудей, турок и содомит в одном лице – какая находка для судей! Все роли были распределены, сюжет – предельно ясен, оставалось только доиграть этот фарс до конца.

Но вдруг что-то пошло не так: на суде с ним случился омерзительный истерический припадок – вспомнить совестно – но, видно, нервы окончательно сдали. Вокруг него хлопотали, пытались привести в чувство… А потом откуда-то появился епископ… Положение монсеньора при дворе было весьма шатким, он тоже рисковал навлечь на себя королевский гнев, но почему-то заступился за бедного узника. Почему? Они даже знакомы толком не были…

***
Тюрьма осталась позади, слева высилась мрачная и величественная громада – Нотр-Дам. Миновать Ситэ, затем мост Сен-Мишель, а там еще немного – и да смилуется над ним Господь! «В деле рук наших споспешествуй, в деле рук наших споспешествуй…»** – так, кажется, молился псалмопевец?

Примирить Марию Медичи с кардиналом – нет, это было бы фантазией, несбыточной мечтой. Madrina слепо верила разным шарлатанам, вроде Вотье,*** мнившим себя искусными политиками. И взывать к ее здравому смыслу, увы, бесполезно. Но не допустить разрыва между королевой и монсеньором сейчас, накануне войны, – было возможно. И необходимо.

текст отредактирован

* По 1 Пет. 3:7
** Пс. 89:17
*** Вотье, согласно де Рео, был слугой Ларошгийона, затем (возможно, после гибели герцога при Ла-Рошели), статс-дама рекомендовала его Марии Медичи.

Отредактировано Rotondis (2018-08-20 09:48:58)

+4

19

Историю сеньора де Ротонди дон Антонио выслушал с кажущимся вниманием, и если это внимание было напускным, то выразилось это лишь в том, что искорка смеха вспыхнула в его черных глазах задолго до окончания притчи. Дон Родриго был не настолько сдержан, или, возможно, просто чувствовал себя уязвленным после публичной выволочки и решил восстановить реноме.

- Вас, верно, отвергла какая-нибудь красотка, сеньор лейтенант? - предположил он. - Увы, женщины бывают жестоки к тем, кого не любят!

Маркиз мельком подумал, что для мужчин это верно ничуть не меньше, однако в беседу вмешиваться не стал, отвлекаясь на свои мысли. Трудно было бы не заметить взаимную неприязнь между лейтенантом де Ротонди и сеньором де Валераном, и дон Антонио, про себя прикидывая, не пригодится ли она в качестве средства воздействия на обоих, не стал одергивать молодого испанца.

- Exemplum, достойный достопочтенного мастера Якобуса де Витриако, - пробормотал Манолито, но так тихо, что вряд ли его кто-либо услышал.

- Не всякий вывод основывается на сиюминутном опыте, дон Родриго, - в то же время провозгласил дон Гутьерре Манрике де Луна, кто-то позади рассмеялся, дон Родриго ответил резкостью, и дон Антонио вынужден был вмешаться снова:

- Сеньоры, не заставляйте же меня брать пример со священника из побасенки дона Франсиско!

Смех в его свите показался ему неподдельным, и, уловив в нем изумление, дон Антонио невольно покосился снова на своего секретаря. Знали бы эти молодые люди, что дружба их ведет начало из университета!

Кто-то вспомнил кстати другую историю про священника, также рискованную, кто-то другой - следующую, находя, похоже, особую пикантность в том, чтобы злословить о первом сословии в присутствии лейтенанта кардинальской гвардии, дон Антонио снова сменил тему, и к тому времени, когда они подъехали к саду, разбитому вдовствующей королевой перед своим дворцом, разговор, весьма пристойно, пусть и неожиданно, шел уже об апельсиновом варенье.

Отредактировано Мирабель (2018-08-27 16:30:43)

+4

20

«Вас, верно, отвергла какая-нибудь красотка!» – поделись сеньор де Фалья своими соображениями чуть позже - в Люксембургском дворце, он точно бы удостоился аплодисментов за самую остроумную шутку.

Всем было известно, что Чеккино мил и предупредителен с дамами – этакий мальчик-паж. Но дальше невинных бесед, прогулок и скромных сувениров, ни к чему не обязывающих ни даримую, ни дарителя, его дружба никогда не простиралась. Женщины любили Ротонди – как  любят балованное, но ласковое дитя. А мужчины – не видели в нем соперника: злые языки давно окрестили лейтенанта «вдовой Вио». Однако дон Родриго недавно прибыл из Мадрида, и его неведение было простительно.

– Полноте, господа, дон Родриго прав, – лицо Чеккино приняло самое серьезное выражение, – мое сердце навеки отдано прекрасной донье Фортуне, а она со мной, увы, неласкова!

Какой-нибудь заядлый театрал вспомнил бы, наверное, что в комедии великого Лопе дон Альваро и дон Хорхе, желавшие обладать красоткой Фортуной, были обмануты и провели ночь с ее пажами – Эскобаром и Бельтранико.* И, кстати, остались весьма довольны. Но сеньор де Фалья театралом не был, а Чеккино не стал развивать свою мысль.

Реплика лейтенанта вызвала новый всплеск смеха, и Ротонди, глядя на эти веселые юные лица, вдруг задумался: а нет ли в свите Мирабеля тех, кто покинул родину после скандала с игорным домом Хуана Гонсалеса? Тогда бежали многие. Даже невиновные – друзья или родственники «игроков». Никогда ведь не знаешь, что скажет человек под пыткой.

У Гонсалеса, действительно, играли в бланк и в баккара. А еще в другие, более изысканные игры – за отдельную плату, естественно. Дон Хуан пользовался расположением нескольких знатных особ – кого-то из семьи де Борха, кажется, и дело его процветало… Пока некий юноша не рассказал духовнику, что происходит в «розовой» гостиной особняка в то время, как в «лазурной» – делают ставки. Он был добрым католиком и всего однажды посетил дом Гонсалеса – из любопытства. Его мучила совесть. Эти муки совести стоили жизни пятнадцати несчастным. Еще тридцать приговорили: кого – к галерам, кого – к денежному штрафу, кого – к плетям и изгнанию, кого – к заключению в монастырь. Аресты продолжались, в городе началась паника. Избитая фраза «любовь – игра с огнем» вдруг обрела новый пугающий смысл. И Верховный трибунал принял решение запретить публичные аутодафе. Казнили на тюремном дворе, что называется, без шума…**

Чеккино тихонько вздохнул: «Нет, слишком молоды… Дону Гутьерре в те годы, верно, было не более шестнадцати, да и прочие – не намного старше. А значит, можно не опасаться, что Мориска встретит кого-нибудь из старых приятелей. К тому же минуло почти четыре года, и в рослой девице, закутанной в плащ, теперь сложно узнать маленького катамита из мадридского борделя. Нет, пустые страхи…»

Меж тем кавалькада въехала в Люксембургский сад. Наст под копытами гнедого звонко хрустнул: дорожки в парке не чистили, и выпавший накануне снег сперва растаял, превратившись в грязную кашу, а потом схватился ледяной коркой, – самое время для романтических прогулок, не иначе! Лейтенант напрягал зрение, пытаясь разглядеть среди деревьев знакомый жемчужно-серый капюшон, но тщетно: «Неужели, струсил? Или того хуже – забыл наш уговор и не пришел? Чертов бардаш!»

Пока всадники добрались до королевского дворца, Ротонди успел мысленно нарисовать во всех подробностях, как будет оправдываться перед монсеньором. Мда, картина получалась неприглядная. Капитан де Кавуа обычно говорил: «Радуйтесь, что вас отчитали – могли бы и отпеть», и Чеккино с грустью подумал, что на сей раз его точно отпоют.***

– Сеньор так любезен! – зазвенел где-то рядом фальцет Мориски: Мануэль всей тяжестью повис на руке крепыша Форбена. Ротонди хорошо помнил этого простофилю – начинали когда-то вместе в гвардии. Небось, до сих пор в сержантах ходит!
– Пустяки! Не стоит благодарности, мадемуазель, – гудел раскрасневшийся Форбен. – Я немедля пошлю за носилками. А потом разыщу того негодяя и труса, что посмел бросить даму в беде, и, клянусь вам, он у меня попляшет!
- Ах! – «барышня» в притворном ужасе закрыла личико руками. – Умоляю, пощадите его хотя бы ради меня, сеньор.
- Ну, если только ради вас, сударыня… – гвардеец самодовольно покрутил пшеничный ус и приобнял «девицу» за талию. – Надеюсь, вы не сильно ушиблись?

Чеккино невольно представил, как вытянется щекастая физиономия Форбена, узнай он, что у этой дамы под юбками, - и чуть не поперхнулся, давясь беззвучным смехом.

*

* "Сводник Каструччо" ("Молодчик Каструччо") - комедия Лопе де Вега, написанная около 1598 г. В русском переводе безжалостно вырезали сцену, в которой Каструччо подсовывает солдатам вместо девушки переодетых мальчишек, и последующую сцену шантажа. Прототипом главного героя пьесы в некоторой степени послужил Мартин де Кастро, проститутка и сводник, торговавший как девушками, так и мальчиками. Был казнен в Мадриде в 1574 г.
** На основе реальных событий. В 1625-1626 гг. в Испании развернулась настоящая охота на содомитов. Был накрыт гомосексуальный притон, принадлежавший сеньору Гонсалесу. Сам Гонсалес дал показания против более чем шестидесяти человек. Аресту подверглись сорок девять (сначала двадцать один, позднее - еще двадцать восемь), остальные успели бежать. Четырнадцать человек было сожжено: двенадцать в ноябре 1625 г., еще двое - в 1626 г. Один удавился в камере. Все казненные были низкого звания, и только трое из них были старыми христианами. Цвет общества отделался штрафами и монастырским заключением.
*** Из "Между строк нет опечаток"

Отредактировано Rotondis (2018-08-25 17:49:32)

+4


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Что написано пером... 10-12 января 1629 года