Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



Восток - дело тонкое. 1616 год, Тунис, Бизерта: Юный Франсуа де Ротонди знакомится с Франсиско де Варгасом, который знакомится с нравами Туниса.
Письмо счастья. 12 февраля 1629 года.: Г-жа де Мондиссье просит г-на де Трана помочь ей передать письмо королевы г-ну де Корнильону.
Много драконов, одна принцесса. 9 марта 1629 года.: Г-н де Ронэ и Портос готовятся похитить принцессу.
Я вновь у ног твоих. Май 1629 года, Париж.: Арамис возвращается к герцогине де Шеврез.

Денежки любят счет. Февраль 1629 г.: Луиза д’Арбиньи прибывает в поместье Вентьевров.
О пользе зрелых размышлений. 11 февраля 1629 года: Г-н де Валеран рассказывает Марии Медичи о попытке королевы спасти г-на де Корнильона.
Слезы ангелов. Северное море, июнь 1624 г.: После захвата голландского корабля капитан Рохас и лейтенант де Варгас разбираются с добычей.
Гуляя с ночи до утра, мы много натворим добра. 3 февраля 1628 года.: Роже де Вентьевр и Ги де Лаварден гуляют под Ларошелью.

Пасторальный роман: иллюстрация. Декабрь 1627 года: Принцесса де Гонзага позирует для портрета, Месье ей помогает (как умеет).
Любить до гроба? Это я устрою... 12 декабря 1628 года: Г-н де Тран просит сеньора Варгаса о помощи в любви.
Кузница кузенов. 3 февраля 1629 года: М-ль д’Арбиньи знакомится с двумя настоящими кузенами, одним названным и одним примазавшимся.
Невеста без места. 12 февраля 1629 года.: Г-н де Вентьевр и "г-н д'Арбиньи" узнают о скором прибытии "Анриетты".

Игра в дамки. 9 марта 1629 года.: Г-жа де Бутвиль предлагает свои услуги г-ну Шере.
Кружева и тайны. 4 февраля 1629 года: Жанна де Шатель и «Жан-Анри д’Арбиньи» отправляются за покупками.
Пример бродяг и зерцало мошенников. Май 1629 года..: Г-н де Лаварден узнает, что его съели индейцы, а также другие любопытные подробности своей биографии.
La Сlemence des Princes. 9 января 1629 года: Его величество навещает супругу.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Искусился сам - искусай другого. Середина февраля 1629 года


Искусился сам - искусай другого. Середина февраля 1629 года

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Продолжение сюжета, начатого в эпизоде На пути к Спасению - не спеши! Начало февраля 1629 года, Гавана

0

2

Для того, чтобы возненавидеть Гавану, Арамису хватило трех дней. Первый день на твердой земле опьянил его, снова наполнив жизнь смыслом и удовольствием - свежие фрукты, поиски жилья для доньи Асунсьон, пресная вода для туалета и, необходимой роскошью, баночка крема для рук, восхитительно благоухающего кокосами… Все его обычное оживление снова вернулось к бывшему мушкетеру, и даже затхлая и темная общая спальня в коллегии иезуитов, разбавленное вино и омерзительно жирная холодная свинина не смогли испортить ему настроение. Второй день принес тяжелейшую беседу с новым начальством, оказавшимся не склонным принять его точку зрения, и, пусть фрай Ренато сумел отстоять и свое право на возвращение, и новую духовную дочь, вышел он от отца Федерико уже в куда менее радужном расположении духа, которое улучшилось только ближе к вечеру, когда он смог наконец расположиться в плетеном кресле на веранде у доньи Асунсьон - с кувшином сангрии и тарелкой местных фруктов, нарезанных ломтиками новой служанкой доньи Асунсьон - темнокожей Пакитой, которую ей порекомендовала ее квартирная хозяйка. Отказавшись от изначального плана -снять для нее отдельный дом - Арамис последовал совету многоопытной доньи Марии, и донья Асунсьон поселилась у ее знакомой - говорливой сеньоры дель Сантьяго, получив в свое распоряжение спальню, гостиную и веранду, а также услуги кухарки, комнатушку для Лавардена, чердак, чтобы поселить остальную прислугу, и, на следующий день, местную мулатку в горничные.

Краткие визиты к донье Асунсьон примиряли Арамиса со всем остальным - с жарой, с вонью - которую, впрочем, он вскоре перестал замечать - с бедностью, с едким ощущением собственного бессилия, с подозрительностью испанцев, с необходимостью ежеминутно упражняться в смирении, с непрекращающимися расстройствами желудка от грубой пищи, с незаслуженной ревностью мужей и избыточному вниманию их тоскливых жен. Как ни смешно, именно целомудрие Арамиса в Гаване почти не подвергалось искушению - единственной женщиной, всецело захватившей его воображение, была донья Асунсьон.

Всемилостивый Боже, это могло бы быть смешным: монах и куртизанка, сюжет множества фаблио, баек и шуток. Пожелай Арамис того, разве не сумел бы он убедить, увлечь или, на худой конец, попросить? В бытность свою мушкетером или в годы семинарии, разве не служил он сам искусом? И ведь донья Асунсьон не была к нему всецело безразлична - или он только хотел в это верить - хотел верить, что замечает порой желание в бездонных ее глазах, колючей хвоей за изумрудным блеском?

Тысячу раз, не меньше, он едва не поддавался искушению - позволить их рукам соприкоснуться, удержать чуть дольше ее взгляд, задержаться после сигнала о тушении огней в те редкие дни, когда он навещал ее в сумерки, чтобы спешить потом через в коллегию весь город, задаваясь вопросом, не компрометирует ли он ее своим вниманием. Всякий раз он удерживался, напоминая себе о том, что их связывает - и всякий раз называл себя болваном. И кем как ни болваном надо было быть, чтобы позволить глупой иллюзии вставать между влечением двух тел друг к другу?

Сегодня его задержали именно те заботы, которые подобали монаху: пару дней тому назад достойные братья решились доверить ему уроки письма в открытой ими школе для бедных, и теперь на попечении фрая Ренато было два ученика - заплывший по самые брови жиром звонарь Педро и юный мулат Фернандо. Из разговоров с последним Арамис узнавал немало такого, что примиряло его с необходимостью снова и снова переписывать аккуратным почерком прописи, и именно одну из услышанных им новостей он их хотел обсудить сегодня с доньей Асунсьон. Начал он, однако, с дежурных приветствий и вопросов о ее делах, тем паче, что и в ее жизни могли быть перемены.

+4

3

Перемены не спешили к порогу нового жилища доньи Асунсьон.  Гавана приняла ее настороженно, чего и следовало ожидать – молодая, одинокая красавица. Траур служил защитой от злословия и сплетен, оставляющих несмываемые пятна на репутации, но насколько ее хватит, этой защиты?
Так что пока что молодая женщина пряталась. От посторонних глаз, от злых языков. Пряталась с расчётом на то, что такая скромность и таинственность подогреет интерес к ее особе.
Все что дорого – недоступно. А Асунсьон Домингес намеревалась затребовать с мужчин, желающих ее благосклонности, самую высокую плату – брак.

Приход фрай Ренато был для испанки лучом света в темном царстве опасений и тревог. Кроме того, что француз был умен и обходителен, он был красив… и Асунсьон каждый раз при встрече с ним чувствовала очень женское волнение. Вполне понятное волнение.
Волнение это вполне можно было бы излечить одним простым и старым, как грех, способом – пригласив фрай Ренато в свою спальню. Но не потеряет ли она союзника, приобретя любовника?

- Что нового у вас, фрай Ренато? – осведомилась Асунсьон, коротко рассказав о своих делах.
Из примечательного было лишь два визит офицеров-испанцев, но для них двери ее дома оказались закрыты.
Пакита сообщила, что госпожа не принимает. Траур.
Вино и фрукты, сумерки и желанная прохлада.
И глаза красивого духовного отца, внимательно и доброжелательно смотрящие на нее, пробуждающие в душе испанки отнюдь не возвышенные порывы.

+2

4

Ни одна женщина на свете, если она молода и красива, не готова проводить все свои дни в четырех стенах - особенно в Гаване, где предзакатные прогулки - это порой единственное, что примиряет людей с дневной жарой. Поводы для таких прогулок находятся легко, даже если у тебя нет подруг, которых можно было бы навестить - визит к портнихе или в галантерейную лавку, вечерняя месса, почта, прибытие корабля… Донья Асунсьон, при всей ее скромности или благодаря ей, привлекала к себе внимание, о котором ее оповещали как настойчивые визиты офицеров, так и достигавшие ушей Арамиса слухи, которые он создавал порой сам, но чаще просто исправно ей пересказывал. Совершенно превратить донью Асунсьон в образец добродетели он не пытался, но в сочетании со сплетнями о «мнимом кузене» упорное ее затворничество, якобы в ожидании родственника, который должен был приехать и забрать ее обратно, порождало самые разные домыслы. К величайшему сожалению Арамиса, никто из тех, кто провозглашал себя очарованным молодой женщиной, не высказал также желания просить ее руки, но напротив - таково несовершенство человеческой природы! - желали бы поспособствовать падению одинокой и беззащитной души.

- Мне нынче же сделалось известно, - сказал он, - что некоторые недостойные молодые люди из свиты губернатора собираются вскорости навязать вам свое общество. Возможно, не сегодня вечером - пока они только подзуживают друг друга, но скоро. Я предупредил господина де Лавардена, но возможно, стоило бы нанять кого-то еще… тайно и на время.

Арамис не сдержал вздоха. Если бы он мог снова взять в руки шпагу!.. О, тогда донье Асунсьон точно не понадобилось бы тратиться на каких-то бездельников, а в награду… Взор молодого монаха затуманился, а его лицо, над которым он на минуту утратил контроль, сделалось по-недоброму хищным - и мечтательным  одновременно.

+3

5

Это была плохая новость. Плохая, но ожидаемая. Мужчины отнюдь не благородные рыцари в своем большинстве. К счастью – если это можно назвать счастьем – и она не тоже не трепетная героиня старинных баллад.
Асунсьон  откинулась в кресле, размышляя. Светлые волосы мягко сияли в вечернем полумраке, красивое лицо было спокойно, словно впереди у нее ровная и светлая дорога, а не тьма и неизвестность.
- Если такое случится, моя репутация в Гаване будет погублена. Скандалы не украшают женщин, фрай Ренато.
Испанка говорила о репутации, как торговец говорил бы о ценном товаре, который надо сохранить для покупателя.  Конечно, будь перед ней другой человек, она бы выбирала другие слова. Но со своим духовником Асунсьон была откровенна. Потому, что он заслуживал откровенности и потому, что откровенность красивой женщины – еще одна степень кокетства. От обнаженной души до обнаженного тела – один шаг.

- Думаю, фрай Ренато, я в такой тоске, что нуждаюсь в поддержке и утешении. Что скажете, если завтра вечером  я тайно покину этот дом чтобы на три-четыре дня уединиться в монастыре Божьей Матери Беленской? Служанка останется здесь, чтобы скрыть мое отсутствие. Пусть нетерпеливые идут на штурм, мы поднимем шум. Из монастыря я отправлюсь к губернатору, подам жалобу. Вряд ли виновных хоть как-то серьезно накажут, но это охладит самые горячие головы. Но это только половина дела, фрай Ренато, мы с вами это хорошо понимаем…

Вторая половина дела заключалась в том, что пока молодые кабальеро планировали охоту на белокурую испанку, у доньи Асунсьон намечалась своя охота. Вот только с добычей, увы, в Гаване было негусто.
- Моя домовладелица упоминала секретаря губернатора. Вдовец с достаточным состоянием, до сих пор оплакивающий смерть супруги от какой-то местной болезни. Партия не блестящая, но благопристойная во всех отношениях.

Не стар и не уродлив, к тому же женщина в ее положении не должна быть слишком разборчивой.

+3

6

В бытность свою кавалером и военным Арамис не слишком тревожился о душах привлекавших его дам - за одним, но существенным исключением. Как человек благородный он, разумеется, заботился о том, чтобы сберечь их честь - если не de facto, то безусловно, de jure. Сейчас, оказавшись, благодаря прихоти судьбы, в положении крайне пристрастного наблюдателя, он смог взглянуть с обратной стороны на женскую участь, и его собственная неспособность защитить донью Асунсьон только подчеркнула для него бессилие, которое было привычным для нее. И именно поэтому Арамис, отдав должное изворотливости испанки, и про себя, и вслух, не мог не обратиться помыслами к тому, что мог сделать для нее он, пообещав ей также свое присутствие - чтобы придать ее жалобам больший вес, на словах, чтобы не остаться в стороне, на деле, и горе тому, кто посмеет поднять руку на этого служителя божьего!

Разрешив тем самым вопрос о настырных поклонниках доньи Асунсьон, Арамис с сожалением вернулся к ее будущему мужу - роль, видеть на которой сеньора секретаря он был, оказывается, совершенно не готов. Старый сморчок, сведший уже в гроб одну молодую жену - да разве подходил он в спутники жизни столь очаровательной даме!

- Да, у дона Херонимо, бесспорно, есть свои достоинства, - проговорил Арамис обычным своим чуть певучим голосом и усилием воли не пояснил, что ему они неизвестны. - Но мне кажется… А что бы вы сказали о доне Фелипе, помощнике начальника порта?

Несостоявшийся жених мнимой доньи Хосефы был младше дона Херонимо, был, безусловно, настоящим мужчиной и, значит, в какой-то мере заслуживал такого сокровища как донья Асунсьон - уж точно в большей, чем дон Херонимо. Что же до самой доньи Хосефы, то с ней все оказалось очень и очень нечисто, и потому Арамис не видел никакого греха в том, чтобы считать дона Фелипе свободным в своих матримониальных планах. Назвав, однако, его имя, он - столь загадочна в своих порывах человеческая душа! - тотчас же об этом пожалел и мог бы сходу назвать достаточно причин отказаться от этого предложения, первой из которых стала бы незавидная участь навязанной дону Фелипе супруги.

+2

7

- Сказала бы, что дон Фелипе, безусловно, привлекательная фигура. И, наверняка, осведомлен об этом. Его будет сложнее поймать в наши сети, чем дона Херонимо.
Донья Асунсьон замолчала, обдумывая кандидатуру начальника порта. Ища к нему подход… и пока не находя. Дона Херонимо она собиралась тронуть своей красотой, беззащитностью, вызвать в нем отеческие… и не только отеческие чувства. С доном Фелипе придется придумывать что-то другое.

Снаружи, о ставень, бился ночной мотылек, привлеченный светом, сочащимся из щелей. Прекрасная аллегория… для всего. Полумрак скрадывал тени и мысли, добавлял многозначительных полутонов туда, где при свете дня все ясно и определенно.
Было что-то запретное, волнующее в том, чтобы обсуждать с фрай Ренато кандидатуру будущего мужа и испанка это чувствовала и в тайне наслаждалась этим чувством.
Их маленький заговор словно скреплял их невидимыми узами. Пусть не любовники, но сообщники.
- Дона Херонимо можно собалзнить… дона Фелипе только принудить, так, чтобы у него не осталось выхода, кроме как жениться на женщине столь сомнительных достоинств.

Красота это прекрасно. Красота откроет для женщины двери спальни… но не путь к алтарю. А нынче намерения у доньи Асунсьен были самые что ни на есть благопристойные.

Отредактировано Асунсьон Домингес (2018-07-25 17:14:03)

+2

8

Принудить… Арамис видел дона Фелипе дважды: когда тот прибыл на галеон за своей невестой и когда сам пришел навестить ее. Принудить к чему-либо будет непросто, а уж к браку, который превращает наложницу в заложницу… Тут надо было быть чрезвычайно осторожным - и потом, отнюдь не всякий кавалер, даже скомпрометировав даму, готов искупить вину браком. С местной девушкой - да, но с приезжей, у которой нет ни души, с которой стоило бы считаться.

Лаварден бы возразил, да и сам Арамис, стыдно сказать, отнюдь не считал себя неспособным вступиться за честь дамы, несмотря на свой сан, но оба они уедут, а донья Асунсьон останется во власти мужа, и поэтому выбирать ей оного нужно с большей даже осторожностью чем Генерала иезуитского ордена.

- Усомниться в ваших достоинствах, сеньора, способен только слепой, глухой и сущеглупый, - возразил он, в последний момент спохватившись и мужественно оставляя непроизнесенными многочисленные комплименты, которыми осыпал бы иначе столь обворожительную даму. - А что вы скажете о доне Алехандро де Беора?

Сеньор де Беора был главным интендантом форта и, как Арамис насплетничал уже донье Асунсьон, остался неженат в свои без малого пятьдесят из-за столь глубокого отвращения к слабому полу, что он даже разговаривал с женщинами, не глядя им в лицо и едва повышая голос над шепотом.

+1

9

Главный интендант флота – хороший выбор и донья Асунсьон кивает головой, соглашаясь с тем, что имя дона Алехандро вполне достойно быть в списке претендентов на супружеское счастье.
- Говорят, его неприязнь к женщинам происходит от его приязни к мужчинам, фрай Ренато, вернее, к мальчикам. Но, поскольку он щедро жертвует на благотворительность и имеет влиятельных родственников при дворе, на это смотрят сквозь пальцы.

Прислуга знает очень многое о своих господах и охотно этим делится друг с другом. Пакита очень болтлива, а Асунсьон благодарная слушательница, к тому же она  с похвальной осторожностью скармливает Паките то воспоминания о своем детстве в богатом загородном поместье, то душещипательную историю о женихе, который погиб во славу Испании накануне свадьбы. Мулатка плакала, пока Асунсьон описывала, как ей передали последнее письмо от жениха, которого никогда не существовало, письмо, в котором он говорил о любви к невесте.
Много ли значат слова служанки, брошенные на рынке своей товарке? Много. Иногда и капля точит камень.

- Возможно, сеньор де Беора и пошел бы со мной под венец, если бы от этого зависело спасение его репутации в глазах, но, боюсь, его репутация не в наших руках. Может быть, нам следует подумать о ком-то из молодых кабальеро, тех, кто охотно пойдут на свидание и не заподозрят в этом ловушки?
Это уже было кокетство, откровенное кокетство, но белокурая испанка просто не могла удержаться. Слишком уж грешные мысли будил в ней фрай Ренато. Так легко позабыть, что брак – это то, к чему должна стремиться каждая достойная женщина. Брак, а не объятия красивого француза.

+2

10

Каждое новое мужское имя, произнесенное в полумраке ночи, становилось для Арамиса источником новых страданий. Самому выбирать, кому отдать женщину, которую хотел бы сам заключить в объятия - да есть ли на свете худшая пытка?

- Ни один из здешних щелкоперов… - начал Арамис - с тем, чтобы на полуслове сменить и чересчур горячий тон, и то, как он собирался возразить, - не стал бы вам достойной опорой.

Иными словами, все они бездарны, нищи и более чем способны выместить свою ярость на беззащитной женщине. Он знал про два-три исключения - но только с чужих слов, а если уж думать о свидании…

До сих пор они не говорили прямо о своих планах, ограничиваясь намеками. Ей следовало привлечь внимание достойного кавалера - кто сказал «соблазнить»?  Будущий жених мог скомпрометировать даму - сам того не желая. Его придется убеждать - и не было нужды уточнять, что любые речи становятся убедительнее, когда говорящий держит в руках оружие.

В этот миг Арамис переступил через невидимую черту, не позволявшую ему до сих пор назвать вещи своими именами.

- Дон Алехандро не пойдет под венец, чтобы спасти чью-либо репутацию, свою или вашу, но, женившись, он обнаружит в браке стороны, которые примирят его с потерей бесполезной свободы, и к тому же, он человек сугубо мирный. Любой другой может превратить вашу жизнь в ад.

Любого другого донья Асунсьон смогла, верно, бы примирить с навязанным ему замужеством иными средствами - но те чувства, что двигали сейчас Арамисом, не позволяли ему заметить то, что в иных обстоятельствах он облек бы в форму комплимента.

+2

11

Что один, что другой – разницы, на самом деле, была невелика. Чувства доньи Асунсьон нашептывали ей другое имя, но увы…
Благоразумие – вот настоящий бог красивой женщины. Иначе она обречена на несчастья. Что толку в ее желаниях, что проку в влечении к красивому французу? Так или иначе, плотская страсть

На пороге комнаты, хотя ее не звали, появилась Пакита, с постной физиономией,  но любопытным взглядом.
Донья Асунсьон скрыла понимающую улыбку. Ну еще бы усидеть на кухне, когда в доме принимают мужчину. Красивого, молодого мужчину, чьи обеты делают его еще более привлекательным в глазах женщин.
- Ты что-то хотела? – ласково спросила она.
- Ой, госпожа, и вы фрай Ренато, простите, но я только хотела спросить, может быть еще вина подать? Жара-то какая, хотя и вечер, - затараторила Пакита. – А еще я тут на рынке была, так меня слуга дона Херонимо остановил, секретаря господина губернатора, все о вас, госпожа, спрашивал, да с такой заботой, дескать, здоровы ли, благополучны.
-Спасибо, Пакита, , - отозвалась донья Асунсьон .- Пожалуй, прохладное вино будет не лишним. И найди что-нибудь для нашего гостя на кухне, хорошо? Фрай Ренато не заботиться о себе, значит мы должны позаботиться о нем.
Судя по вспыхнувшим щекам мулатки, она была более, чем счастлива, позаботиться о красивом монахе.
- Конечно, госпожа…

- Значит, дон Херонимо, - тихо проговорила донья Асунсьон, когда служанка убежала выполнять поручение, так вязавшееся с ее собственными желаниями.
- Похоже, это знак, фрай Ренато. Или, по меньшей мере, подсказка.

+2

12

Надо было быть слепцом или монахом, чтобы рядом с обворожительной доньей Асунсьон заметить какую-то мулатку, но Арамис был иезуитом и знал, что дела господни вершатся порой самыми ничтожными руками, а потому чуть наклонил голову в знак благодарности, мимолетно встретившись глазами со служанкой - чтобы тем учтивее поклониться затем ее госпоже.

Верил ли он в знаки свыше или из преисподней, суетно полагал ли, что желание женщины - закон, пришел ли к выводу, что донья Асунсьон лучше иного выберет себе мужа - кто знает? Только не сам Арамис, попросту решивший не спорить.

- Я расскажу дону Херонимо о том, что мне довелось услышать, - пообещал он. - Не называя имен, которые мне все равно неизвестны.

Если Пакита не солгала, секретарь сеньора губернатора не преминет заглянуть к предмету своего интереса и, возможно, будет принят. Возможно, это и будет ловушкой, которую они расставят ему?

Казалось бы, Арамис должен был вдохновиться таким поворотом - финал, ради которого он отказался от трудов на ниве господней, приближался куда быстрее, чем он решался надеяться. Но то, что им предстояло, внушало ему одно только отвращение, и, поворачивая голову к этой бесконечно соблазнительной и такой же далекой женщиной на фоне темно-синего неба, он утратил внезапно всякую веру в то, что итог будет таким, как он рассчитывал: дон Херонимо не придет, а придя - не попадется в расставленные для него сети, попавшись - вывернется, и донья Асунсьон, даже выиграв желаемое, позабудет о тех, кто помог ей достичь желаемого. В этот сумрачный миг безнадежности Арамис вспомнил вдруг о той, что осталась за полмира от него, и уверился отчего-то, что она, взмолись он ей о помощи, не оставит его в нищете и отчаянии. Решено - завтра же он навестит начальника порта, чтобы оставить письмо. Для ее светлости госпожи герцогини де Шеврез, отослать со следующим кораблем, плывущим в Европу.

Чуть слышно скрипнула ставня второго этажа, напоминая им обоим, что каждое произнесенное ими слово может сделаться известным хозяйке дома. Или - уже сделалось? Отчего бы Паките вдруг вздумалось явиться и, тем паче, заговорить о доне Херонимо?

Проклятье, дурной момент они выбрали, чтобы выразиться откровенно!

+1

13

- Вы, похоже, устали, друг мой…
От молодой женщины не укрылась перемена в настроении ее собеседника. Асунсьеон знала, что Гавана не встретила Ренато дождем из розовых лепестков и блестящими перспективами. А фрай Ренато заслуживал блестящих перспектив.
Этот город и эти люди не смогут ему этих перспектив дать, а значит, француз уедет. И она поможет ему в этом, как сумеет. Что останется ей? Воспоминания и сожаления о том, что их вечера были так целомудренны. Но донья Асунсьон в свои двадцать познала  мудрость, которая дается не каждому человеку в летах: не все, что мы желаем, нам во благо.

Но, конечно, как каждая истина – эта отдавала легкой горечью, которое не могло смыть даже сладкое вино, поданное служанкой.

- Не знаю, отчего так, но вечером мне все кажется иным, чем при свете дня. Более мрачным, пожалуй. Будущее кажется неясным, вера в собственные силы оставляет нас и трудно удержаться, не впасть в отчаяние. Такте вечера нужно просто пережить, как непогоду… Тогда утром нас будет ждать награда – новый день, новые возможности, новые надежды.
Еще одна горькая мудрость – никто не прождёт за тебя непогоду.
Мокни под дождем из своих разочарований, терпи боль под градом из своих страхов. И если повезет, ты окажешься достаточно сильным, чтобы, пережив этот день встретить новый с улыбкой.

+1

14

Милосерден Господь!

В самые глубины отчаяния простирает он десницу свою, и спасение приходит не оттуда зачастую, откуда уже не ждешь.

И Арамис - фрай Ренато - поддаваясь благодарности ли, уступая ли влечению, с которым уже не имел сил бороться, протянул руку в теплой темноте, переплетая свои пальцы с пальцами доньи Асунсьон.

- Снега невзгод и град безнадежности выморозили душу мою, - прошептал он, - и ни единый луч не рассеивает мрак этой ночи. Ни один - помимо вас. Воистину, «и малое дитя будет водить их».

В окнах позади них горел свет, безмолвно противореча его словам и превращая прекрасное лицо испанки в постоянно меняющуюся загадку, не давая ни угадать ее чувства, ни подвергнуть сомнению ее искренность, и молодой человек, ловя ее взгляд, не мог не усмехнуться мысленно, потешаясь над своей гордыней. Он взывал к Богу, а ответ ему дала куртизанка.

Из многочисленных слабостей, которым был подвержен мушкетер по прозвищу Арамис, самым горьким был, несомненно, грех отчаяния, и скоро пришла к нему расплата за этот грех - по господним меркам, и жернов не успел повернуться.

Но, столь милостив Создатель, вместе с наказанием ему был дарован и шанс на спасение - кровожадный пират был низринут в пучину морскую, и утлый челн, в коем единственным его утешением стали молитвы, не утонул и был спасен, и не погиб ни один из его спутников, и по малой вере его было даровано ему - жизнь и новый шанс. И что же - после того посмел он усомниться в промысле божьем и вновь впал в грех, ставший уже причиной его несчастий?

И, сжимая с нежностью тонкие пальцы, Арамис - такова человеческая природа! - мог одновременно благодарить Господа и молить о снисхождении - его ли, ее ли?

+1

15

Здравый смысл был силен в донье Асунсьон, но не сильнее жара крови, жара ночи, жара взгляда фрай Ренато, который жег ей сердце сквозь мягкий сиреневый сумрак. Она переплела свои пальцы с его – боясь и желая большего. И кто бы осудил ее за это? Они оба были молоды, они оба отчаялись, и их тянуло друг к другу вопреки всем препятствиям…
Как тут заставить сердце замолчать?
- Ренато, вы…

Жаркий шепот оборвался – хозяйка дома, которой наскучило сидеть в своей комнате пока ее постоялица принимает утешения от красивого служителя Господа, решила спуститься к ним. И пусть на архангела Гавриила она мало походила – вряд ли Архангел был тучен и страдал одышкой – но все же ее шаги и охи отрезвили испанку, захлопнув двери желанного райского сада…
- Значит, решено, - проговорила она, не сомневаясь, что хозяйка уже слышит каждое их слово. – Завтра я отправлюсь в монастырь. Я не достойна молиться за вас, фрай Ренато, но, надеюсь, вы помолитесь за меня. И за благополучное разрешение всех наших дел.

- Молитесь, милая моя деточка, Деве Марии дель Пилар! – громогласно посоветовала хозяйка, появляясь в дверях, сразу выдав этим советом, что она была родом из Сарагосы. – Хотите, донья Аснсьон, я вам дам свою статуэтку? Я четырежды в год переодеваю Деву Марию, фрай Ренато, у нее есть одежды на каждое время года и еще я каждый день меняю цветы на ее алтаре и зажигаю свечи!
Тучной даме из Сарагоссы явно хотелось получить одобрение красивого монаха, Асунсьон, улыбнувшись, отвернулась – не стоит ей мешать….

+2

16

Арамис ответил не сразу, справляясь с нестерпимым разочарованием. О, он не хуже доньи Асунсьон знал, сколь опасно возникшее меж ними притяжение, но слишком велико было искушение, и, позволяя тонким пальцам выскользнуть из его руки и, в свою очередь, протягивая руку за бокалом за миг до того, как на веранде появилась хозяйка дома, он мысленно повторил, веря и не веря, самую странную из привычных ему молитв: ne inducas nos in tentationem.

И, отвечая добрейшей сеньоре дель Сантьяго, расспрашивая ее, полусерьезно-полунасмешливо, о разнице между Девой Марией дель Пилар, Пресвятой девой Голубки, Богоматерью аточской и Мадридской мадонной, не говоря уже о менее известных девах разных городов, Арамис не мог не признать, что ни одна из них не благословила бы ни их планы, ни их желания, а полагаться им следует оттого только на свои силы, таланты и хитрость.

Эпизод завершен

+1


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Жизни на грани » Искусился сам - искусай другого. Середина февраля 1629 года