Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Лапен пытается спасти похищенных гугенотами графиню де Люз и Фьяметту. Г-н виконт де ла Фер оказывается на пиратском корабле.

Личные счеты, безличные счета. 3 марта 1629 года: Г-н де Кавуа и г-н де Рошфор обсуждают смерть миледи.
У кого скелет в шкафу, а у кого - младший брат в гостях, 16 дек. 1628 года: Г-н де Бутвиль и г-н де Корнильон беседуют по душам.
Тесен мир... 15 декабря 1628 года: Шевалье де Корнильон беседует со спасшим его г-ном де Жискаром.
Невозможное - возможно. 20 января 1629 года: Г-н де Корнильон получает аудиенцию у своей Прекрасной Дамы.

Те, кто сидит в тюрьме, и те, кто должен сидеть. 26 января 1629 года: Г-н Барнье попадает в тюрьму, г-н Шере ищет способа ему помочь.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Обстоятельство непреодолимой силы. 1 декабря 1628 года, Лувр: Г-н Портос препятствует сеньору де Мирабелю.
Куда меня ещё не звали. 12 декабря 1628 года. Окрестности Шатору.: Кардинал де Лавалетт поддается чарам г-жи де Шеврез.

Ангел из Гаваны. Начало февраля 1629 года: Донья Инес и дон Хавьер знакомятся с другом ее отца.
Месье знает толк в извращениях. Февраль 1629 года: Наследник престола развлекается.
Щедра к нам грешникам земля (с) Сентябрь - октябрь 1628 г., Париж: Г-н Ромбо и г-жа Дюбуа навещают графиню де Буа-Траси с компрометирующими ее письмами.

На пути к Спасению - не спеши! Начало февраля 1629 года, Гавана: Г-н Арамис предается отчаянию, не ведая, что его ждет.
Зимний пейзаж с ловушкой. Середина декабря 1628 года: Г-н де Ронэ пытается вновь соблазнить герцогиню де Шеврез.
Оправдать исчезновение... 2 февраля 1629 года: Г-н де Бутвиль узнает у м-ль де Лекур, что его жена вновь действует на свое усмотрение.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Те, кто сидит в тюрьме, и те, кто должен сидеть. 26 января 1629 года


Те, кто сидит в тюрьме, и те, кто должен сидеть. 26 января 1629 года

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

После эпизода Победителей не судят? 26 января 1629 года

0

2

Из кабинета г-на кардинала Шере вышел в состоянии столь близком к отупению,  что дожидавшийся его г-н Бутийе вынужден был его окликнуть.

- Хорошие новости? Только не говорите, что монсеньор приказал вам молчать, - сказал он, когда они оказались у него в кабинете и он закрыл за ними дверь.

- Нет, - честно признался Шере. - Но боюсь, что он либо об этом забыл, либо не счел нужным напоминать.

Несколько мгновений г-н Бутийе пристально на него глядел, а затем, сообразив, похоже, что врать в таком деле было бы невероятной глупостью, пожал плечами.

- По крайней мере, люди господина капитана станут лучше к вам относиться, - заметил он. - Вы ведь ушли еще до захода солнца вчера?

Шере молча кивнул.

- И не спали? Идите к себе, Шере, я скажу господину Шарпантье, что до полудня вас не будет.

Шере подумал про свое новое поручение и нерешительно спросил:

- А можно, до вечера? Господин кардинал хотел, чтобы я кое-что выяснил…

Г-н Бутийе кивнул так уверенно и с таким благожелательным видом, что у Шере тут же возникло подозрение, что тот все знает и одобряет, и он думал об этом, и поднимаясь по боковой лестнице, и развязывая завязки кошелька, и расстегивая куртку, и стягивая чулки, когда вдруг в дверь постучали.

Шере чуть не свалился со стула - но нет, задвижка была задвинута, а он был еще  совершенно одет, и ставни были закрыты, и…

- Вас какой-то там спрашивает, господин Шере! - звонкий голосок пажа звенел, казалось, на весь чердак. - Говорит, с запиской, в ваши руки только!

- Иду!

- Он в кордегардии!

Из кордегардии Шере Папашу Бовара увел, едва прочитав записку - едва ли три слова, написанных знакомым неразборчивым почерком. Вести его во дворец он не решился, но к счастью, до ближайшего трактира было рукой подать, а в такое время посетителей там было немного, и подслушивать было некому. И, хотя сам рассказ не занял и пяти минут, подробности его Шере выспрашивал еще добрых полчаса, перебивая то и дело и сетуя на занятость, которая никак не позволяла ему уйти прямо сейчас.

- Ну то есть точно завтра? - спросил он напоследок, уже встав и расплатившись за распитые ими на двоих три бутылки.

- А че тянуть-то? - искренне удивился Папаша Бовар и тут же извинился, икнув. - Дело ж ясное, и свидетель… это, и споймали на горячем, и запираться он тож не будет, он же понимает, что все одно.

- Понимает, - Шере думал уже о другом, и по нему это было видно. - Ну что же, выпейте, значит… за здоровье.

- За упокой души, - поправил Папаша Бовар, но Шере его уже не услышал, спеша назад.

Покинув Пале-Кардиналь какими-то пятью минутами позже, он отправился к церкви Сен-Жермен л’Оксерруа, а от нее - к берегу, где нанял лодку, чтобы переправиться на Левый берег. Выбрав сперва пристань у улицы Сены, он в последний момент велел лодочнику грести к северу и выбрался на берег у самого Нового моста - не самый быстрый путь и не самый дешевый, но зато он мог быть уверен, что за ним никто не проследил.

Следующий час Шере провел в лавке старьевщика, откуда вышел одетым много беднее чем входил - единственным, что уцелело от его скромного платья, была подаренная Реми куртка, но и ее он нес сейчас не на плечах, а в тючке, который у него попыталась выхватить на Новом мосту какая-то девица. Удар ли надетого заблаговременно на руку шипастого кольца заставил ее отшатнуться, или поток отборной брани - не играло роли, больше его не задел никто, и вскорости Шере переступал уже порог крошечной часовой мастерской на самой границе между Новым рынком и кладбищем Невинноубиенных.

В мастерской было темно, и часовщик, притулившийся у самой двери со своей лупой и положенной на колени деревянной доской, служившей ему верстаком, не поднимая головы указал посетителю на расшатанный табурет.

- Погодите.

Шере послушно занял предложенное место.

- Как ваши дела, господин Бодо? Как Марта?

Часовщик вздрогнул, и очки у него на переносице закачались.

- Господин Шере! - теперь он отложил свою работу и вскинул голову, позволяя разглядеть худое, не по годам морщинистое лицо, на котором, обнажая гнилые зубы, сияла искренне радостная улыбка. - Все так же, вашими молитвами, все… ну, гм. Потихоньку, потихоньку. Скрипим, да. А ножны ваши как?

Разговор затянулся часа на четыре, но дверь мастерской г-н Бодо старательно запер уже через полчаса, а окон в крошечной лавчонке не было вовсе, и оттого даже самый любопытный сосед не смог бы сказать, о чем шла речь - разве что тихое позвякивание инструментов еще было кое-как слышно снаружи. Когда же дверь, наконец, распахнулась, зимнее небо над головой начало уже темнеть и г-н Бодо, вышедший на улицу, чтобы проводить заказчика, выглядел утомленным и встревоженным.

- Я ничего не обещаю, сударь, - проговорил он тоном человека, в который раз повторяющего одно и то же, - вы же знаете, такая тонкая вещь. Но если вы…

- Я буду очень осторожен, - тем же тоном ответил Шере и крепче прижал к себе потяжелевший тючок, - и я все понял. Не волнуйтесь, господин Бодо, и здоровья вашей Марте.

- И вам, и вам… И процветания… Вы уверены, что вы можете себе позволить?..

Сочувствие во взгляде Шере было неподдельным. Маленький грустный беарнец жил впроголодь и не вылезал из долгов, пока его единственная дочь умирала от чахотки, и однако находил в себе силы беспокоиться о том, кого полагал другом - нынешний жалкий облик Шере пробудил в нем тревогу и он поначалу не хотел даже брать с него денег за работу. Шере пришлось клясться всеми святыми, что он делает свой заказ не по доброте душевной, и уверенности в том, что он смог убедить часовщика, что говорит правду, у него не было.

Несколько минут спустя он вошел под дымные своды «Коронованной редиски», где завсегдатаи встретили его мгновением настороженного молчания, прежде чем снова вернулись к своим делам. Шере, однако, сразу подошел к хозяину.

- Есть дело, - сказал он. - Человек для шести. Чистое.

+1

3

Барнье чувствовал себя отвратительно.
Бессонная ночь была меньшей из его бед. После погони по Сен-Манде, после встречи с человеком, в котором он с глубочайшим удивлением узнал полковника из-под Ларошели, после того, как под ноги упало тело с простреленной грудью...
Слишком много событий для одного человека. Даже если человек этот - хирург гвардейской роты Его Высокопреосвященства.
Тюрьма оказалась местом гадким в высшей степени - и весьма вонючим. Барнье успел еще порадоваться, что смог отправить весточку Доминику (впрочем, ни на что не надеясь и не рассчитывая, но вдруг?..), а потом его потащили на допрос, но выглядел он уже не так презентабельно, как обычно, а тот полковник, объявивший его убийцей, вообще не явился - наверное, все уже пересказал, и ему поверили, конечно. Дворянин, да еще и при деньгах - попробуй не поверь.
Барнье все понимал. Может быть, даже слишком хорошо. Поэтому и запираться не стал.
Свидетель? Нашли над трупом?
Чистая правда, и свидетель был, и труп тоже был...
Что тут скажешь.
Кавуа вытащил бы его, если бы знал, и если бы мог - Барнье не был уверен даже в том, что капитана нашли живым. Но если бы... Да тюрьму разнесли бы по камешку, вздумай судейские упираться! Если господин капитан хочет кому-то лично голову оторвать, поперек дороги лучше не становиться.
Хирург невесело усмехнулся.
Что там впереди, петля?..
Он знал, как умирают в петле. И подумывал, не использовать ли вшитый в одежду флакончик с ядом, припасенный совсем на другой случай. Но время еще не вышло.
Он бродил по камере, брезгуя садиться, ждал вестей - или чего бы то ни было. Ощущение, что оболгал сам себя, тоже не добавляло хорошего настроения, и выглядел Барнье натуральным живорезом - каким, в общем-то, и был. И кому какая разница, что людей резал он их по их доброму согласию (обычно), в уютных комнатах, при хорошем свете...
Цинизм из северянина сейчас хлестал фонтаном, только делиться им было не с кем. В камере подобрался весьма своеобразный люд.

+1

4

У Фернана де Понсеваре, капитана городской стражи Сен-Манде, в подчинении находилось целых десять человек, которые обходились городскому совету куда дешевле чем их отсутствие - или, по крайней мере, так утверждал сам капитан. Столь близко от Парижа в городок то и дело забредали самые странные люди, и капитан заботился, чтобы они не нарушали ни ночной его покой, ни дневной.

Будучи гугенотом, на винопитие он смотрел весьма неодобрительно, и поэтому в камере хирурга встретили страдающий молча от похмелья торговец кожей из Мо, имевший неосторожность поднять кулак на городского золотаря, и сам этот золотарь, мирно храпевший в углу. Последний, впрочем, покинул тюрьму, сразу же как проснулся, в отличие от первого, вынужденного заплатить и за разбитый кувшин, о котором он ничего не помнил, и за скудный завтрак, к которому он не прикоснулся, и за постой. Капитан не угрожал, конечно - лишь уточнил, сколько ночей уважаемый г-н Перон собирается провести под его крышей.

После этого камера опустела, если не считать забившегося в угол оборванного мальчишки, попеременно то всхлипывавшего, то хлюпавшего носом - по словам золотаря, на следующее утро его ждала пеньковая подружка, за кражу котелка у г-на кюре. Торговец, уходя, оставил ему не съеденный завтрак, воришка сожрал его за какие-то мгновения и снова принялся скулить.

По ту сторону железной решетки, отделявшей камеру от кордегардии, жизнь не замирала ни на мгновение. Сперва пришла булочница жаловаться на приезжих соседей, оравших среди ночи и едва не свернувших забор, и с жадным ужасом  уставилась на Барнье, когда толстый Мишо, карауливший преступника на пару с унылым Ленотром, объяснил ей, что приезжих-то этой ночью всех перерезали, вот этот самый и перерезал, его Простак Жан видел - сам схоронился и увидел, а затем негодяя задержали - кто совершил этот отважный подвиг, он не уточнил. Затем явились одна за другой две растрепанных девицы, требовать правосудия над бессовестной нахалкой, оскорбившей бедную сироту на рыночной площади - Мишо, усердно пыхтя, записал обе жалобы и не обмолвился ни одной из них о жалобе товарки. Потом, после полуденной мессы, пришел разъяренный мясник сообщить о краже ночного горшка, вывешенного для просушки на изгородь, а за ним - трактирщик, осведомившийся, не желает ли господин Барнье пообедать, и даже не заломивший за свою стряпню чрезмерную цену.

Поток городской жизни хлынул через край, когда зазвонили к вечерне - и когда в кордегардию ввели пошатывающегося верзилу, который горланил во всю глотку протестантский гимн, бессовестно перевирая как слова, так и мелодию. Пожелай он оказать сопротивление закону, он, верно, без труда расшвырял бы двух стражей порядка, но верзила, несмотря на небритую рожу и шрам во всю щеку, был одет как судейский и вел себя мирно, позволив, хотя и после явного колебания, затолкать себя в камеру. Оказавшись за решеткой, он совершенно присмирел, сел на скамью, вытянул ноги и одарил Барнье гнилозубой ухмылкой.

- Сидишь? - просипел он, хотя ничего подобного хирург не делал. - Ну сиди.

Дверь кордегардии снова распахнулась - доблестные стражи порядка привели еще двоих пьянчуг, весьма разбойного вида. Эти, в отличие от миролюбивого верзилы, затеяли драку и теперь щеголяли прорехами в одежде и ссадинами на рожах. В камеру их впихнули стараниями всех присутствующих в кордегардии, и на Барнье они уставились с откровенной неприязнью.

- А курточка-то какая справная, - протянул один из них, заходя слева, в то время как его приятель начал подбираться справа.

Верзила сел прямее, упер локти в колени и неодобрительно покачал головой.

+1

5

Если бы хирург умел замедлять время, он бы его ускорил. Осознавать, что на следующий день попрощаешься с жизнью самым гнусным из возможных способов было мерзко. Но часы ожидания этого взаперти тянулись так долго, что казались вечностью.
Он измерял камеру шагами, потом подпирал стену, потом снова бродил, от скуки повторяя про себя школярские стишки самого похабного содержания, потом ругал себя за то, что решил догонять беглеца, что привело к такому печальному результату, потом...
День тянулся невыносимо долго.
Появление двух битых не то жизнью, не то товарищами оборванцев заставило его почти возликовать.
С одной стороны, связываться не хотелось. Но уходить в себя, мрачно отсчитывая часы до смерти, погружаясь в апатию и безразличие, тоже не хотелось. Не получалось.
Только после появления пьянчуг Барнье, которого вынудили вынырнуть из размышлений и самоедства, осознал, как сильно ему хочется набить кому-нибудь лицо.
Не тратя время на слова, он расстегнул ремень и сноровисто намотал его на кулак, оставив пряжку на всеобщее обозрение.
Драться он учился в портовом городе, и это была одна из любимейших ухваток матросов и городской шпаны, к которой справедливо относили и студентов.

- Н-ну? - только и обронил врач, отступая к стене, чтобы прикрывала спину, и явно прицеливаясь - кто первый?
На лице его страха не было (чего бояться смертнику?),  а вот нехороший азарт и радость от возможности выплеснуть накопившуюся злобу - еще как были.

+1

6

Возможно, врач не успел бы подготовиться к защите, если бы двое приятелей не отвлеклись на верзилу, который поднялся с нар, как только они обозначили свои намерения - явно намереваясь принять участие.

- Ишь ты! - долговязый веснушчатый парень, чьими усилиями верзила оказался за решеткой, отвлекся от ременной пряжки, которую старательно чистил. - А он не промах будет, сразу видно, не впервой! Кто ставит?

Два его товарища оценивающе взглянули на пленников, не спеша делать ставки.

- Че, приятели, развлечем честной народ? - ухмыльнулся верзила, не трогаясь, однако, с места.

Пьянчуги, заметно обескураженные, почти одинаковым жестом передернулись - и отступили. Долговязый разочарованно присвистнул, и тут дверь кордегардии вновь распахнулась, пропуская еще одну шумную компанию, в центре которой обнаружился едва стоящий на ногах невысокий, крепко сбитый мужичок, цепко прижимавший к груди кожаный бурдюк.

- У Мамаши шуметь вздумал, - объяснил один из приволокших его стражников, - парень ему, вишь ли, привиделся. Что будто Шкатулочка - парень!

Караульные расхохотались, пьяница был не без труда водворен в камеру, и один из тех же двоих драчунов подобрался к нему, едва захлопнулась решетка.

- А чей-то у нас в бурдючке?

Мужичок, устраивавшийся поудобнее на грязной соломе в углу, бросил на него глубоко неприязненный взгляд.

- Хлестку стындили, - пожаловался он верзиле, - яфовая хлестка была.

- Ну так соловушки же, - откликнулся тот, - или забары стындили?

- Забары… Отвали, слышь! - рявкнул он на подкравшихся ближе пьянчуг. - Иль без бороды остаться хошь? По волоску выщиплю!

- А ну-ка, - захихикал младший из них, близоруко щуря бледно-голубые глаза, - а ну-ка, а ну-ка…

- Притомились! - буркнул верзила. - Оба! От же ж подельнички-бездельнички! Тебя как звать?

Вопрос был произнесен почти дружелюбно и обращен, по-видимому, к Барнье, хотя смотрел верзила по-прежнему на пьянчуг.

0

7

Невозможно знать уличный жаргон всех провинций Франции. Если в Монпелье северянин еще имел шансы сориентироваться и даже что-то понять, в Сен-Манде у него шансов не было. Смысл сказанного он больше угадывал, чем понимал, переводя настороженный хмурый взгляд с одного на другого сокамерника.
Ответить на вопрос? А что?!.
Барнье сильно подозревал, что за попытку назвать настоящее имя здесь, среди этих людей, Доминик отвесил бы ему полновесный подзатыльник. Может, даже туфлей.
Но другого не было.

- Реми, - сказал он. - Барнье. Я врач.

Кто б ему поверил сейчас. Но это был как раз тот случай, когда хирург не слишком нуждался в чужой вере - ну что сделает ему эта компания, если уже завтра его собирались вешать?.. А этот здоровяк вел себя спокойно, и другие при нем как-то утихали, это располагало - слегка. Настораживало - еще как. Похоже, пьянчуги знали, с кем имеют дело. Барнье - не знал. Природное любопытство потихоньку брало верх.
Это был мир Доминика.
С натяжкой можно было сказать, что и сам хирург временами ходил по этим дорогам, но... не по этим. По совершенно другим.

+1

8

Мальчишка, забившийся в дальний угол камеры, следил за новоприбывшими во все глаза, но встревать в разговор явно не решался

- Врач? - хихикнул один из двух приятелей, поворачиваясь ко второму. - Слышь, Мороженый - врач! Доктор! Кулаком лечит, ага?

- Доктор! - подхватил Мороженый. - Чей-то у меня живот пучит, с чего бы это?

- С голодухи, верно, - предположил пьяница с бурдюком.

- Врач это хорошо, - одобрил верзила, не обращая внимания на сокамерников, - врач это правильно, хорошее дело - врач.

- Не стемнил вертун, - согласился четвертый, поднимаясь на ноги и переходя к крошечному, забранному решеткой оконцу - предназначенному не столько для освещения или вентиляции, сколько для того, чтобы через него задержавшиеся под опекой г-на де Понсеваре заключенные могли просить милостыню. - Зырь-ка, пушится.

Уже стемнело, но у входа в кордегардию висел фонарь, освещавший кружившийся за окном снег, и в слабом этом свете можно было заметить то, что было неочевидно раньше - что и этот пьянчуга был одет приличнее, чем можно было ожидать при его говоре и манерах.

- А меня, стал-быть, Полем крестили, - сообщил верзила.

- Ох ты ж! - ахнул приятель Мороженого. - Слышь, меня тоже! Жан-Полем, чтоб мне сдохнуть!

Дверь кордегардии снова распахнулась, и внутрь заглянул тощий оборванец лет семи, напряженно вытягивая шею.

- А ну кыш! - веснушчатый слегка приподнялся на лавке. Мальчишка продолжал вертеть головой, и другой караульный, ворошивший в жаровне угли, замахнулся на него кочергой. Мальчишка сгинул в ночи, и третий караульный, начавший уже приподниматься со стоявшего подле жаровни сундука, довольно погладил себя по совершенно лысой голове.

0

9

Барнье молча наблюдал за всем этим, улавливая что-то, хорошо знакомое. И все еще опасаясь сделать вывод.
Не хватало только, чтобы и третий представился Полем. Или Полем-Филиппом.
"Еще можно родимые пятна сверить", припомнил хирург сюжет старой пьесы, широко разошедшейся среди бродячих трупп в самых разных вариантах.

- Рад познакомиться, - вежливо сказал он. Легкая ирония скорее угадывалась - в том числе и в том, что от стены он отходить не спешил и ремень на место не вернул.

0


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Те, кто сидит в тюрьме, и те, кто должен сидеть. 26 января 1629 года