Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Месье ухаживает за принцессой де Гонзага. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Драться нехорошо. 17 декабря 1628 года: Г-жа де Вейро и г-жа де Бутвиль сталкиваются с пьяными гасконцами на ночной улице.
У кого скелет в шкафу, а у кого - младший брат в гостях, 16 дек. 1628 года: Г-н де Бутвиль и г-н де Корнильон беседуют по душам.
Наставник и воспитанник. 12 января 1629 года, после полудня: Лейтенант де Ротонди докладывает кардиналу об исполнении его поручения.
Воровать дурно. 20 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль выполняет поручение кардинала.

Прогулка с приключениями. 3 февраля 1629 года: Прогуливаясь по Парижу инкогнито, королева подвергается многочисленным опасностям.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Кастинг на роль ее высочества. 27 февраля 1629 года, вечер: Г-жа де Вейро отказывается отдать роль принцессы своей горничной.
Куда меня ещё не звали. 12 декабря 1628 года. Окрестности Шатору.: Кардинал де Лавалетт поддается чарам г-жи де Шеврез.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
Оружие бессилия. 3 марта 1629 года: Капитан де Кавуа допрашивает Барнье, а затем Шере.
Щедра к нам грешникам земля (с) Сентябрь - октябрь 1628 г., Париж: Г-н Ромбо и г-жа Дюбуа навещают графиню де Буа-Траси с компрометирующими ее письмами.

Кто победитель, кто проигравший? 9 января 1629 года: Королева обсуждает с г-жой де Мондиссье расследование графа де Рошфора.
Герои нашего времени. 3 марта 1629 года: Варгас дает отчет графу де Рошфору
Детектив на выданье. 9 января 1629 года: Граф де Рошфор пытается найти автора стихов, которые подбрасывают Анне Австрийской.
Раз - случайность, два - закономерность. Февраль 1629 года.: Донья Асунсьон устраивает свою судьбу.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » На пути к Спасению - не спеши! Начало февраля 1629 года, Гавана


На пути к Спасению - не спеши! Начало февраля 1629 года, Гавана

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

Одновременно с эпизодом Хабанера. Начало февраля 1629 года, Гавана

0

2

Если Господь, в бесконечной и непознаваемой своей мудрости, решил испытать бывшего мушкетера на избранной им стезе, то сам враг рода человеческого не сумел бы выбрать более действенный способ. Ни плен у английских пиратов, ни исполненные холода и безнадежности дни в утлой шлюпке не погрузили его в те бездны тоски, в которых он ощущал себя спустя месяц на галеоне. Нет, никто не требовал от брата Рене, а ныне фрая Ренато, ни тяжелой работы, ни даже какой-либо, и падре Родриго Вильянуэва, исподтишка погоняв сначала новоявленного собрата по богословским вопросам и удостоверившись, что Арамис именно тот, за кого себя выдает, не делал после ни малейших попыток его как-либо унизить, а моряки, солдаты и пассажиры, как благородного происхождения, так и самого простого, относились к нему с неизменным уважением, чему ничуть не вредило его отличное знание кастильского наречия. Любой иной монах, иезуит, лазарист или францисканец, чувствовал бы себя как рыба в воде - тем паче, что на борту «Санта-Вирхен» были также и дамы: простодушная донья Хосефа, совсем юная еще девочка, плывшая к своему жениху - помощнику начальника порта в Гаване, которого она никогда не видела; белокурая красавица донья Асунсьон, которая называлась кузиной одышливого дона Хуана Пиреса, вернее всего не будучи ему даже родственницей; и богобоязненная донья Мария дель Седаро, словно предоставленная благосклонным Провидением лично для фрая Ренато, чтобы не лишать его полностью женского общества и вместе с тем не смущать его дух очарованием доньи Пепиты или красотой доньи Асунсьон. И, как будто для того, чтобы помочь ему порвать с его суетным прошлом, Господь в беспредельной своей благости сохранил рядом с ним и гвардейца Лавардена, и капитана дона Хавьера - живыми напоминаниями об избегнутом им грехе и том наказании, что неизбежно за ним следует.

И однако Арамис был несчастен. Его смущали равно и случайные взгляды доньи Хосефы, в которых вряд ли было что-то дурное, и кажущееся невнимание доньи Асунсьон, а наставления доньи Марии отчего-то будили в его памяти греховную, но столь привлекательную герцогиню де Шеврез. Трудолюбие дона Хавьера, как и бездеятельность Лавардена, легко объяснимая снедавшей его после ранения лихорадкой, вызывали в нем раздражение. Поначалу он еще объяснял себе, что его долгом было духовное утешение - которое он никому не мог предложить, не задев при этом падре Родриго, однако учили его слишком хорошо, и долго он в это не верил - и вместе с тем одна мысль о том, во что превратятся после любой работы его руки - когда-то столь ухоженные, а теперь покрасневшие и заметно огрубевшие, руки, на которые он так суетно по-прежнему тратил до неприличия много времени, подрезая ногти, полируя их, смазывая маслом потрескавшуюся кожу…

Осознавая в полной мере свое несовершенство, Арамис не в силах был, однако, позволить себе опуститься, колеблясь то и дело между стиркой, то потрепанной сорочки, то выцветающей рясы, и нежеланием возложить это занятие на кого-то из матросов или Бантьена, избегая слишком долгого пребывания на палубе, где дул пронизывающий ветер, и задыхаясь в душном трюме - пока, наконец, судьба не сжалилась над ним, послав ему занятие для ума.

Скончался дон Хуан.

Безносая явилась за полнотелым сеньором Пиресом внезапно, посреди обеда, и Арамис, беседовавший в этот миг с падре Родриго и доньей Марией в ее каюте, маленькой, но теплой и напоенной ароматом лаванды, немедленно последовал за старшим собратом к умирающему, дабы успеть исповедовать его и даровать ему последнее причастие.

Покойник лежал на полу ничком, и даже тарелку, опрокинутую им со стола в тот миг, когда его застигла смерть, никто не удосужился убрать. Рядом с ним стоял капитан, выглядевший слегка смущенным. И донья Асунсьон, казавшаяся в этот момент столь несчастной и хрупкой, что Арамис не мог не вспомнить: melior est canis vivus leone mortuo - а ведь донья Асунсьон отнюдь не была собакой! И он - брат Рене - подошел к ней, а не к трупу, и остался произнести слова утешения, когда падре Родриго ушел, едва выполнив свой долг перед покойным и не делая ни малейшей попытки скрыть свое отношение к его осиротевшей кузине.

Белокурая красавица-испанка не отвергла ни слов утешения, ни советов своего молодого пастыря, одарив его всем вниманием, о каком он мог только мечтать - в роли монаха, разумеется! - и если грешные мысли и посещали его осененную тонзурой голову с огорчительным постоянством, Арамис мужественно ничем их не выдавал - или, во всяком случае, старался. Сейчас, однако, в виду сияющего под тропическим солнцем города, он испытал столь глубокую скорбь по всему, что он любил и что оставил за полмира отсюда, и столь неодолимый ужас перед всем тем, что ему предстояло еще испытать стремясь назад, что тяжелый вздох сорвался с его губ и темноволосая голова поникла в нахлынувшем отчаянии - и если, поддавшись духовной слабости, он и осознавал присутствие рядом с ним обольстительной доньи Асунсьон, то в этот миг даже ее молодость и красота не смогли бы вдохнуть в него мужество.

+3

3

Женщине, если она хочет получить от жизни хоть чуточку больше, чем ей предопределено от рождения, трудно без мужчины. Это может быть отец, или брат, но лучше муж, но и любовник тоже сойдет, если вы не боитесь греха. Сеньора Асунсьоен Домингес греха не боялась, хотя, конечно, не без грусти думала о том, что когда-нибудь ей придется за все свои грехи ответить. Но надеялась, что это случится не завтра, что у нее еще будет время пожить в свое удовольствие, пока молодость и красота с ней.
Но человек предполагает, а бог располагает, и любовник красавицы преставился как раз на пороге той новой жизни, которую обещал донье Асунсьон. Прямо на борту «Санта-Вихрен».
Зеленоглазая испанка была достаточно добра, чтобы не поставить это ему в вину.
И достаточно прозорлива, чтобы понять – грядут тяжелые времена.
Конечно, молодой и красивой женщине легче устроиться в жизни, чем старой и уродливой, но Асунсьон желала не только достатка, она желала респектабельности – сиречь безопасности. Ну, или хотя бы ее подобия.
А значит, ей нужен новый покровитель.
Или муж.

Эту мысль молодая женщина вертела и так и эдак, и пока слушала духовные утешение красивого священника, фрай Ренато, такого красивого, что донье Асуньсьон казалось, что с ней говорят ангелы. И когда на правах «кузины» забрала из сундуков любовника все, что представляло ценность – ибо, повторимся, она была женщиной мудрой и понимала, что грядут тяжелые времена.
А еще ей нужен помощник...
Вздохнув, Асунсьон подняла очи к небу... в его яркой, сочной лазури промелькнуло на миг прекрасное лицо священника, фрай Ренато, и вот же он – во плоти.
Это был знак...
- Это было бы похоже на рай, если бы не скорбь, которую мы несем в сердцах своих, - тихо проговорила она, остановившись рядом с красивым пастырем.
- Признаюсь вам, фрай Ренато, меня терзают сомнения… и страх.
В прозрачном воздухе, обволакивающим черное кружево мантильи, белокурая испанка казалась хрупкой и трогательно-беззащитной.
Обманчивая хрупкость, обманчивая беззащитность, но кто будет вглядываться в глубину морских вод и следить за тенями, там живущими, когда его гладь так ласкова и безмятежна?

Отредактировано Асунсьон Домингес (2018-06-20 18:32:48)

+2

4

Слабость простительна женщинам и детям, но мужчина, даже став монахом, не смеет быть слабым - и в том, разумеется, его слабость. Поворачиваясь к своей нечаянной духовной дочери, встречаясь с ней взглядом, Арамис, словно Антей, коснувшийся матери Геи, ощутил новый прилив сил, как будто донья Асунсьон, сделав ему это признание, забрала себе недостойные чувства, подарив взамен уверенность, которой ему прежде недоставало.

- Я понимаю вас, сеньора, - отозвался он - правдивее, чем предпочел бы, но его голос ничем того не выдал, - вы женщина, вы одна, перед вами неизвестность и ни одной живой души, чтобы снять этот груз с ваших плеч, - против воли Арамис покосился на плечи доньи Асунсьон, целомудренно прикрытые вязаной черной мантильей, лишь оттенявшей их белизну и восхитительную округлость, и тут же вернул все свое внимание ее приближающемуся порту. - Взгляните, однако, на нашего капитана. Мне кажется, он говорит сейчас либо о доне Хуане, либо о вас - он уже дважды дернул головой в нашу сторону, и его собеседники посмотрели сюда.

Разумеется, капитан мог также говорить и о жертвах кораблекрушения, но тогда он указал бы и на дона Хавьера, беседовавшего с юной сеньоритой дель Праго, и на Лавардена, также вышедшего на палубу и державшегося ровно посередине между ним и доном Хавьером.

+2

5

- Чем я могу быть интересна капитану, фрай Ренато? – грустно улыбнулась донья Асунсьон.
Но, грустная или нет, а улыбка красивой женщины остается притягательной для мужских взоров. Что грусть, что траур, не глушат соблазн, лишь приглушают… дела еще более заманчивым.
- Вы правы, я совсем одна… вы слуга божий, вы знаете, как беззащитны мы в одиночестве. Когда рядом нет мужа, брата или друга, который помог бы советом, так легко сбиться с пути. Я понимаю, что передо мной новая жизнь, о которой я молилась, а то, что все случилось не так, как ожидала… Значит, это испытание, правда?
Белокурая испанка беспомощно взглянула на красивого священника, словно он имел ответы на все ее вопросы. Словно он получал их от самого господа.

- Если бы вы, фрай Ренато, не оставили меня своими советами и поддержкой…
Нехорошо даме так кусать губы, нехорошо смотреть глазами, полными слез, отчего их изумрудная зелень становится еще ярче… Нет, Асунсьон Домингес не сомневалась, что и здесь найдет свое место, и здесь добьется того, чего твердо решила добиться. Даже если ей никто не поможет, даже если все от нее отвернутся. Но на это потребуется больше времени.

Время и золото, вот в чем чувствовала недостаток донья Асунсьон. Время и золото

+2

6

Плоть человеческая слаба, как не раз имел возможность убедиться и мушкетер Арамис, и иезуит брат Рене - и соблазны, совращающие эту самую плоть с пути истинного, не глядят, носишь ты прославленный голубой плащ или грубую рясу, до тех пор, пока под ними таится… скажем, сердце, чересчур склонное к любви - и любви, прискорбно не ограниченной духом. Брат Рене не был святым и, что, быть может, хуже, стремился отнюдь не к святости, но только к благочестию, и оттого вопль «Vade retro, Satanas!» не сорвался с его губ, когда, встретившись глазами с сеньорой Домингес, он вновь ощутил порыв, который не мог назвать иначе как греховным. Не благочестие, увы, но благоразумие и осознание вящей своей ограниченности удержало его от того, чтобы немедленно предложить ей свои услуги - что мог он, нищий изгнанник, ей предложить?

- Испытание, - подтвердил он, столь остро чувствуя свою беспомощность, что в его голосе пробудились и зазвучали страстные нотки глубокой убежденности. - В коем Господь посылает вам не только тяготы, но и поддержку, и я, ничтожный, буду счастлив быть таковой. Простите мне мою прямоту, донья Асунсьон, но вам нужен… - Арамис отвел глаза, в черноте которых на миг полыхнул совсем иной огонь, - вам и вправду нужна мужская поддержка.

Безграничны, воистину беспредельны способы, коими Враг рода человеческого вовлекает в свои сети даже самых разумных и ловких! Так и Арамис, произнося совет, истинность коего была бы названа непреложной любым его наставником, осознавал одновременно, что для скромной девицы, каковой сеньора Домингес казалась, а донья Хосефа была, и для кузины покойного дона Хуана Пиреса этот совет прозвучит совершенно по-разному, и что последняя, может быть, поймет его совсем не так, как отцы церкви.

И возможно, именно это осознание заставило Арамиса продолжить свой совет как подобает монаху:

- И лучше всего вам ее окажет законный супруг.

Практичнейший совет от того, кто не раз имел случай убедиться, и сколь многое становится возможным для женщины после свершенного в церкви таинства, и как слепы, снисходительны или смертны бывают мужья.

+2

7

Удивительно, как могут сходиться мысли одного иезуита и одной девушки благородного рода, но не слишком благородных помыслов. Хотя, отчего же не слишком благородных? Она страдала (пусть и недолго) и раскаялась (пусть и не до конца). А ее желание найти мужа встретит одобрение любого, даже самого злостного реалиста.
Другое дело, что способы, которыми донья Асунсьон готова была воспользоваться, благородными считаться не могли… Но, разве путь к спасению не узок и тернист?

- Вы правы, - кротко согласилась она.
Само послушание, и горячий, очень горячий взгляд, спорящий своим сиянием с изумрудным цветом волн…
«Если бы только этот красивый священник не был священником» - мелькнула предательская мысль, напомнившая испанке, что не все пути к спасению ведут к наслаждению, и иногда можно и оступиться… ненадолго. А потом покаяться.
Но ей сейчас нужен был не любовник, похожий на архангела, а друг… и сообщник.
- Вы правы, женщина рождена, чтобы быть женой либо быть монахиней. Святой подвиг невест Христовых еще слишком тяжел для меня… увы, фрай Ренато, плоть моя слаба и дух нетверд.

Дух нетверд и слаба плоть тут у многих. Например, у дона Хавьера…
- К тому же, когда женщина одинока, благородные кабальеро не торопятся к ней с предложением руки и сердца, фрай Ренато. Если бы меня сопровождал отец, или старший брат, все было бы иначе, но давайте будем откровенны, в глазах многих – я легкая добыча.

Полные губы Асунсьон горько дрогнули, словно только этим она и могла посетовать на несправедливость судьбы.
- Только вы понимаете меня, но вы святой человек, а мы здесь всего лишь грешники.
Ничто так не идет женщине, как образ кающейся грешницы, и она это знала.

+2

8

В этот миг Арамис мог бы с чистой совестью воскликнуть вместе с библейским сотником: «Domine, non sum dignus!», если бы не чувствовал так остро, сколь он далек от святости - и сколь далека от нее его очаровательная собеседница. Или, попросту говоря, он не испытывал ни малейших сомнений в том, что за глубоко постными речами, срывающимися с ее алых губ, скрываются крайне скоромные мысли, и разрывался между двумя равно неподобающими его сану помыслами: возмущением, что сам он не казался, похоже, красавице достойным внимания, и осознанием, что подвергни она его этому искушению, ему было бы одинаково позорно поддаться оному и уступить. Не с такими желаниями подобало монаху вступать на путь покаяния, по которому только он и мог надеяться вернуться на родину!

- Всякий святой был грешником, прежде чем узрел свет, - отозвался Арамис со всей помпезностью, какую только мог вложить в свой ответ, - и оттого известно и мне тоже, как все подталкивает женщину к греху, когда от оного не оберегает ее мужчина.

К непреложной этой истине молодой человек мог бы присовокупить и другую - что мужчины особенно успешно выступают как в роли подталкивающих, так и в роли опрокидывающих, но к чему? «Всё» ведь уже значит «всё»!

- Позвольте мне говорить откровенно, сеньора.

За таким вступлением обычно следует попытка навести тень на плетень, более или менее успешная, но, к чести Арамиса, все отклонения от истины, которые он планировал, он собирался свести к форме, но не к содержанию.

+2

9

Случись у их беседы заинтересованный свидетель, желающий услышать, о чем говорит фрай Ренато с доньей Асунсьон, он бы, наверное, уже умер от скуки – так правильны были их речи, так точно выверены слова и мера лицемерия в этих словах, как у рачительного торговца, который лишнего не продаст, но и сверх цены не запросит.

Иначе говоря, испанка и не ожидала, что красивый монах тут же пообещает ей все, что угодно только ради ее прекрасных глаз. Мужчины, обещающие луну, солнце и звезды (а фрай Ренато мужчина, пусть даже и спрятавший свое сердце под  гнетом обетов – это Асунсьон сразу почувствовала), такие мужчины чаще всего просто глупы… А ей нужен был умный союзник.

- Я буду благодарна вам за откровенность, фрай Ренато, - негромко откликнулась она, устремив взгляд на игру волн, давая иезуиту возможность беспрепятственно любоваться ее кожей, лицом, линией шеи, зная, что тот не ангел, не смотря на свою почти ангельскую красоту, а значит, без труда дорисует себе все остальное.

Не судите строго, господа, каждый сражается тем оружием, что у него имеется. У нее были зеленые глаза, белая кожа, молодость и свежесть, и немного золота. Что ж, и с меньшими активами иногда добиваются ошеломительного успеха…

+3

10

Чеканный профиль белокурой красавицы был столь обворожителен, что Арамис едва не позабыл, что он собирался сказать. Отведенный взгляд одной позволил другому дольше задержать глаза на соблазнительной округлости груди, пусть и скромно прикрытой вязаной мантильей, на стройной шее, которая пробудила бы восторг Лопе де Вега, Гонгоры и Кеведо и смутила бы и самого Игнасио Лойолу, и наконец на печальном лике, который был бы счастлив написать сам Эль Греко - несомненно, склоненным над младенцем Иисусом, хотя Арамис увидел в этот миг прекрасную испанку в облике кающейся Марии-Магдалины.

Столь тронуло его это зрелище, что и на его лице отразилась печаль - впрочем, причиной ей было скорее посетившее его видение, нежели грусть самой дамы, тем паче что молодой человек и сам отлично знал, сколь выигрышнее выглядит грусть по сравнению с радостью - и если радоваться донье Асунсьон было не с чего, то и поводов для огорчения он ей пока тоже не давал… как будто.

- Вы необыкновенно красивы, сеньора, - проговорил он, с усилием отводя глаза от искушения и чувствуя себе при этом не меньше чем святым Антонием. - Есть ли у вас родственники в Гаване, кои могли бы устроить ваш брак?

Об ответе на этот вопрос он догадывался, разумеется, но сама его практичность должна была ознаменовать успех, которого он достиг в своей борьбе с грехом. Проникновенное выражение, возникшее на его лице, исчезло, впрочем, стоило с мачты донестись чаячьему крику - сколь бы груба ни была его ряса, допустить новое ее осквернение он категорически не хотел.

+1

11

- У меня никого нет, фрай Ренато. В Гаване нет ни одной двери, в которую я могу постучаться по праву родства или дружбы.
Испанки красноречивы, когда говорят о боге, страданиях или любви. Наверное, потому, что для испанок они всегда идут рука об руку.
Зеленые глаза белокурой красавицы взглянули на собеседника с трогательной серьезностью, казалось, заглядывая в самую душу.
Фрай Ренато будил в испанке отнюдь не религиозные чувства, но сейчас ей нужен был союзник, а не любовник, к тому же есть алтари, которые лучше созерцать издали, а не пытаться приносить на них жертвы…
- А вы, фрай Ренато? Куда направитесь вы? Есть ли кто-то, кто позаботится о вас и о вашем друге? Говорят, Гавана гостеприимна, но, думаю, она гостеприимна только к тем, у кого есть золото.

Как и любое другое место на этой грешной земле.
Люди везде люди, кто-то чуть хуже, кто-то чуть лучше. Красивая женщина, сошедшая на берег в одиночестве – уже повод для сплетен. Возможно, ее шаткое положение привлечет к ней мужчин, возможно, их предложения будут щедры, но донья Асунсьен метила выше, чем в содержанки. Но если рядом с ней будет монах, как символ того, что Господь всегда с теми, кто нуждается в его помощи, то это ее немного защитит от злых языков.
Только немного и только ненадолго. И придется проявить чудеса изобретательности, чтобы это время не пропало впустую.

+2

12

Арамис глянул в сторону дона Хавьера, который казался глубоко вовлеченным в разговор с доньей Хосефой и одним из поднявшихся на борт местных дворян, и отвел глаза. Испанец был здесь своим, капитаном военного судна, пусть даже и бывшим, и донья Асунсьон была, конечно, права - ему не следовало упускать из виду столь полезное знакомство. И однако при каждом взгляде на Фернандеса перед мысленным взором Арамиса вставало бледное, залитое потом и кровью из прокушенной нижней губы лицо мальчика, у которого он отнял ногу - сперва ногу, а затем и жизнь. И оттого Арамис, едва глянув, вновь отвел сейчас взгляд, который естественным образом упал на Лавардена.

Позаботится ли кто-либо о нем и о его друге? Арамис мог бы ответить, что фрай Ренато мог рассчитывать на гостеприимство любого монастыря, но Лаварден…

При всей черствости его души Арамис осознал вдруг, что было верным ответом на вопрос доньи Асунсьон. Единственным человеком в Гаване, которого хоть на минуту озаботили он и его друг, была она сама.

- Нет, - медленно сказал он, - мы с вами товарищи по несчастью, сеньора.

Сколь поразительное существо женщина! Хрупкое и слабое - и душой порой не менее чем телом - но одно ее слово может пробудить в мужчине и новые силы, о которых он не подозревал, и присутствие духа, казалось, уже оставившее его, и веру в будущее, и веру в Провидение. Белокурая донья Асунсьон нуждалась в плече, на которое она могла бы опереться, и все-таки протягивала руку помощи сама, и Арамис поддался порыву более благородному, чем подсказывал разум:

- Не будь мы французами, мы могли бы выдать себя за ваших родственников… и сделать ошибку. Наймите нас, сеньора. Его, и меня, и может, еще этого ювелира с учеником. Знатной даме нужен большой дом, с духовником, и управляющим, и телохранителем.

В знатную даму, конечно, поверят вряд ли, но ей не нужна была вера дворян - ей нужна была уверенность торговцев, что она сможет заплатить по счетам - а эту уверенность им могут дать только очевидные уже траты.

+3

13

Это было щедрое предложение.
И благородное.
Донья Асунсьон, не ждавшая такой щедрости и благородства, склонила голову – со стороны, вероятно, казалось, что это жест смирения.
От женщины ждут смирения перед жизненными трудностями, как бы тяжелы они ни были. Она может плакать, она должна молиться, но попробуй она бросить вызов этим трудностям – и тебя осудят. А значит, молодая красавица-испанка будет действовать осторожно. Она будет скорбеть по кузену так, как диктуют обычаи – молясь за него в самом большом храме Гаваны в самом лучшем платье, которое она сможет себе позволить. И дом ее будет домом набожным и респектабельным. Надолго этого маскарада не хватить, но что делать? В большой игре большие ставки.

И она не колебалась.
- Я нанимаю вас, фрай Ренато. И вашего друга. И ювелира с учеником… если хотите.  Если мне удастся… если удача будет на моей стороне, и я найду здесь то, чего не нашла в Испании, клянусь вам, фрай Ренато, я разделю с вами и вашем другом все блага. В память о том, что мы вместе сошли в этого корабля в неизвестность.
Молодая женщина положила ладонь на грудь, на тяжелый, вычурный крест с тусклыми каплями гранатов. Глаза ее сияли много ярче.

Асунсьон была достаточно деликатна, чтобы не лицемерить сейчас перед своим нежданным, но желанным союзником, и не призывала небеса им в помощь.
Им будет достаточно удачи. И, возможно, придется кое-чем поступиться а на кое-что закрыть глаза.
- У меня есть кое-какие средства. Нам нужен дом. Не слишком большой, но и не маленький – донья Асунсьон не прячется, не так ли?
Испанка мягко улыбнулась своему новому духовнику.
- Возьметесь ли вы за его поиски, фрай Ренато? Я, как известно, поражена горем. А когда мы все вместе сядем за стол в нашем доме, тогда подумаем, как быть дальше.

Белокурая красавица была уверена, своей красотой и мягкими манерами, фрай Ренато покорит в Гаване многие сердца. И это тоже хорошо. Им нужно как можно скорее узнать, кто из здешних дворян не женат, кто ищет себе жену, кто не ищет – но мог бы подойти на роль ее супруга. Потому что человек предполагает, а бог располагает.

+2

14

Делая свое предложение, Арамис осознавал, разумеется, что донья Асунсьон не сойдет с корабля нищенкой - оказавшись, благодаря сану вкупе с бедственным положением, одним из тех немногих, кто был допущен к капитанскому столу, он знал, с каким сомнением офицеры его католического величества относились к заявленному родству между покойным и его спутницей - но также, какие планы они начали уже строить на красавицу, внезапно оказавшуюся беззащитной. На борту галеона она была в безопасности, но на берегу ее поклонники готовились стать назойливыми. Впрочем, даже вздумай они проявить благородство, никто из них не мог дать ничего кроме своего имени - а донья Асунсьон, как Арамису подсказывал здравый смысл, желала большего. В чем, как ни странно это было для духовного лица, Арамис был с ней согласен: слишком много могла дать она сама, чтобы при неравноценном обмене не пожелать затем взять недостающее у другого. «Соображения, недостойные ни священнослужителя, ни дворянина!» - сказали бы многие. «Здравомыслие!» - возразил бы Арамис.

- Те, у кого ничего нет, - объяснил он своей очаровательной собеседнице, - как правило больше дорожат немногим, а у моих соотечественников имеется еще и то преимущество, что они не смогут ни о чем проболтаться, не зная языка.

Взгляд Арамиса снова остановился на Лавардене, который язык, конечно, знал, и в его душу закралось сомнение. Поступал ли он недостойно, вовлекая в свою сомнительную игру другого?

- Лаварден! - позвал он, поддаваясь порыву. - Прошу вас, на несколько слов!

Сказано это было по-испански, и, только умолкнув, Арамис осознал, что не стал прибегать к языку, незнакомому красавице, лишь потому, что стыдился того, что хотел сказать соотечественнику. А ведь в прошлом они сражались - и притом на одной стороне…

+1

15

Стоя у бортовых перил и безучастно глядя в синюю морскую даль, Лаварден ощущал небывалое прежде равнодушие к собственной судьбе. Он уже воочию видел себя нищим на паперти в Гаване и отстраненно, как не про себя, думал - плохо, конечно, но зато края тут теплые. И люди - добрые католики.
Это было как во время внезапного ливня: поначалу закрываешься плащом, торопишься, пытаешься спрятаться под крышами, вспоминаешь путь до ближайшего кабака, а потом, уже промокнув до нитки, безучастно бредешь с непокрытой головой, зачерпывая дырявым сапогом воду из самых глубоких луж... Так и Лаварден, столько лет потратив в зачастую мелочном беспокойстве о порядке, благополучии, своем добром имени, увидел крушение всех своих жизненных планов - и не находил в себе сил даже огорчиться по этому поводу.

Он неуклюже повернулся всем телом на голос Арамиса - незажившая до конца рана не давала возможности свободно вертеть головой, - и прищурился от солнца. Монах в жарких лучах светила был похож на полупрозрачного и золотого, спустившегося с небес ангела. Коротко вздохнув, Лаварден отлепился от перил и подошел к звавшему.
- Да? О чем Вы хотели поговорить, Ар... брат Рене? - откликнулся он по-французски, не видя для себя смысла переходить с соотечественником на испанский.

Отредактировано Ги де Лаварден (2018-07-10 17:03:52)

+3

16

Все существо Арамиса противилось откровенности - и тем паче откровенности с гвардейцем кардинала… пусть даже он сам и не был больше мушкетером. Да и был ли Лаварден еще гвардейцем? Что, в самом деле, было делать гвардейцу на корабле, плывшем в Новый свет? Нет, у г-на кардинала были какие-то интересы в Новой Франции и, может даже, политические, что-то такое Арамис слышал, но дело гвардейца - защищать своего покровителя, а защищать кардинала в Новом свете было, на скромный взгляд Арамиса, задачей непосильной по причине его там отсутствия.

- Лаварден, вы же больше не на службе? - спросил он, гадая, как подступиться к гвардейцу, который вызвал в нем сейчас целую бурю противоречивых желаний: бывшему мушкетеру хотелось замолчать, дворянину - сказать правду, а иезуиту - разом принести духовное утешение и засыпать хорошо скрытыми вопросами. - Донье Асунсьон нужен человек, на которого можно было бы положиться.

Тем самым Арамис достигал некоторого компромисса между своими чувствами и выигрывал несколько мгновений, чтобы в них разобраться.

+2

17

Лаварден перевел свой пустой, отсутствующий взгляд на даму, о которой говорил Арамис. Не будь он сейчас в столь подавленном состоянии, при виде красавицы ему захотелось бы провалиться сквозь палубные доски поглубже в трюм - все лучше, чем предстать перед дамой в таком опустошенном и, чего греха таить, жалком виде. Однако в моменты, когда в руинах лежит вся жизнь, люди практичного лаварденовского склада обычно перестают волноваться о производимом эффекте, и если даже на лице бывшего гвардейца отразилось какое-то душевное волнение, то оно быстро сошло на нет. Скорее уж на нем коротким отблеском мелькнула желанная надежда на какой-нибудь заработок.
- На службе или нет, какая разница, - откликнулся Лаварден, обреченно махнув рукой. - Не знаю, можно ли мне вернуться во Францию после того, как все мои солдаты уплыли с Пуанси без меня, а я, как Вы сами знаете... - он окинул палубу коротким, но исполненным трагедии взглядом. - Грех сказать, брат Рене, сейчас последняя моя печаль - об утонувшем вместе с нашим кораблем коньяке, двух непочатых бутылках из самого Парижа. Но, - Лаварден печально вздохнул, - на службе или нет, с коньяком или без, я все еще дворянин и человек чести, брат Рене.

+4

18

Донье Асунсьон трудно было сказать, насколько они поладят с соотечественником фрай Ренато, но важнее было то, что со своим новым духовником она уже поладила.
Французскую речь она не понимала, но по интонациям догадывалась кое о чем. Фрай Ренато предлагает, его спутник и товарищ по несчастью сомневается.

- Фрай Ренато, скажите вашему другу, что от него будет требоваться только защищать меня и мой дом в случае опасности. Он получит место в моем доме, за моим столом и я буду честно платить ему ту сумму, которую смогу и сколько смогу.  И если сумею, то помогу ему вернуться на родину.

Сама она о возвращении даже не думала.
Запрещала себе думать.
Да и к кому ей возвращаться? Родня с радостью приняла бы ее в благополучном статусе замужней, респектабельной дамы. А содержанка и искательница счастья способна только опозорить порог родного дома.
Монастырь? Но монастырь та же могила, дверь открывается только  в одну стону. Нет, прежде чем расписаться в своем бессилии, она будет бороться.

+2

19

Лаварден вновь перевел взгляд на сеньору, и его лицо впервые за долгое время выразило некоторую заинтересованность. Он, конечно, не забыл про свою незажившую рану - да и как забыть, если трудно порой встать с постели, не то, что фехтовать! Соврать в таком вопросе, обмануть прекрасную и беззащитную девушку было бы мошенничеством, оскорбляющим дворянскую честь.
Однако... отказываться от подарка судьбы и идти-таки на паперть было также глупостью, несовместимой с достоинством дворянина. Оказавшись, таким образом, между двух огней, Лаварден пару мгновений помолчал, покосился на Арамиса, потер переносицу указательным пальцем и ответил на испанском:
- Сеньора, Вас, верно, послал сам Господь. Если потребуется, я отдам свою жизнь, сражаясь за Вашу.

+2

20

Не в первый раз Арамис испытывал укол совести, выступая свидетелем чужого благородства, и мысль о том, что и тот, и другая были, быть может, неискренни, не пролилась бальзамом на его душу. Так следовало поступать ему, но желания и сомнения равно подталкивали его в другую сторону. Донья Асунсьон даст им кров и время освоиться, пока они с Лаварденом придают благопристойности ее дому - но сам он, Арамис, брат Рене - разве не должен он был позаботиться о своей душе, а не о возможном возвращении? Возвращении, на которое, что бы ни говорила сейчас донья Асунсьон, они не могли надеяться - даже при полном успехе планов, которых у Арамиса еще толком не было.

Решись Арамис сейчас назвать вещи своими именами, он, верно, ужаснулся бы своим замыслам. На что могла бы рассчитывать в незнакомом городе одинокая молодая женщина, чьим единственным достоинством была красота - без мужа, без брата, без имени даже? Только продать самое себя подороже, и он, зовись он брат Рене или фрай Ренато, служитель божий, собирался помочь ей в этом - и даже втянул в свои планы другого дворянина, не знавшего того, что знал он, и неспособного - а это Арамис знал точно - по-настоящему защитить даже себя. Впрочем, шпаги у него на боку хватило бы, чтобы отвадить большинство… а на худой конец, взяться за нее мог и не он.

Губы бывшего мушкетера дрогнули в усмешке, миролюбия в которой не было ни на гран.

- Я позабочусь о рясе для себя, - уверенно сказал он, думая о падре Родриго, - но господину де Лавардену тоже потребуется приличная одежда… даже лучше, если она не будет новой. Вас не должны принять за брата сеньоры, Лаварден, или пойдут сплетни.

Бывший гвардеец выглядел сейчас… скорее опасно, чем импозантно, и Арамис ценил первое куда выше чем второе. Первые шаги сеньоры Домингес в Гаване будут легче, если ее спутников будут бояться - но затем она должна выглядеть скромно и благопристойно. Разумеется, чтобы предположить какое-то родство между златокудрой и зеленоглазой испанкой и темноглазым и темноволосым французом, надо было быть не только слепым, но и дураком, но, говоря «брат», Арамис думал совсем о другом. О покровителе - которого они втроем должны были найти для доньи Асунсьон.

- Сеньора, - продолжил он, преследуя ту же мысль, - возможно, постигшие вас горести отвратили ваши помыслы от мирского? Самую малость?

+2


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » На пути к Спасению - не спеши! Начало февраля 1629 года, Гавана