Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Месье ухаживает за принцессой де Гонзага. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Девица из провинции. 4 декабря 1628 года, особняк де Тревиля: М-ль де Гонт знакомится с нравами мушкетерского полка.
Парижская пленница. 3 февраля 1629 года: Г-жа де Мондиссье и г-н де Кавуа достигают соглашения.
Любопытство - не порок. 20 января 1629 года: Лейтенант де Ротонди вновь встречается с г-ном де Ронэ.
После драки. 17 декабря 1628 года.: Г-жа де Бутвиль и г-жа де Вейро говорят о мужчинах.

Нежданное спасение. 3 февраля 1629 года: Королева приходит на помощь к г-же де Мондиссье.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
Убийцы и любовники. 20 января 1629 года. Монтобан.: Г-жа де Шеврез дарит г-ну де Ронэ новую встречу.

Юнона и авось. 25 февраля 1629 года: М-ль д’Онвиль ищет случая попросить г-на де Ронэ поделиться опытом.
О чём задумались, мадам? 2 февраля 1629 года: Повседневная жизнь четы Бутвилей никогда не бывает скучна.
Мечты чужие и свои. Март 1629 года: Донья Асунсьон прощается с Арамисом.
Страж ли ты сестре моей. 14 ноября 1628 года: Г-н д’Авейрон просит о помощи г-на де Ронэ.

Попытка расследования. 2 февраля 1629 года, середина дня: Правосудие приходит за графом и графиней де Люз.
Рамки профессионализма. 17 декабря 1628 года: Варгас беседует с мушкетерами о нелегкой судьбе телохранителя
Оборотная сторона приключения. 3 февраля 1629 года: Шевалье де Корнильон рассказывает Мирабелю о прогулке королевы.
О встречах при Луне и утопших моряках. 9 января 1629 года.: Рошфор докладывает кардиналу о проведенном им расследовании.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть III: Мантуанское наследство » Зимний пейзаж с ловушкой. Середина декабря 1628 года


Зимний пейзаж с ловушкой. Середина декабря 1628 года

Сообщений 1 страница 20 из 35

1

Через несколько дней после эпизода Когда гонят в дверь. Ночь с 12 на 13 декабря 1628 года

https://ic.pics.livejournal.com/zhavnerovich_/8108894/5631/5631_original.jpg

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-06-08 18:55:00)

+1

2

Кого винить, герцогиню или кардинала, Теодор не знал. Но на следующий день после встречи с мадемуазель де Лекур выяснилось, что роль квартирмейстера досталась ему снова. И, пока тяжелые кареты неторопливо пробирались через заснеженные просторы Лимузена, бретер отправился вперед.

За какой-то день погода резко переменилась. Тучи разошлись, засияло солнце. Но дыхание срывалось с губ белесым облачком, и копыта лошадей скользили на заледеневших дорогах. Словно ехали они не на юг, а в Польшу – и последующие дни оказались не лучше.

– Ты как думаешь, – спросил Теодор своего слугу в четверг, когда, заехав уже в пятую по счету гостиницу, они пришли к выводу, что для герцогини и кардинала и это жилье не подходит, – кто это мне устроил, она или он?

Как обычно Паспарту понял без объяснений. И вдруг оказался убежден, что в их поручении виновна ее светлость. Разве это не из-за нее казнили того дворянина – как его там?

Очаровательную служанку Паспарту, как выяснилось, не забыл. И, затаив после этого случая глубокую неприязнь к мадам де Шеврез, ждал только подходящей возможности предостеречь своего господина. Который сперва лишь посмеялся, потом отмахнулся и, наконец, когда слуга попытался продолжить, приказал ему заткнуться. И в тот же день отослал назад к кардинальскому поезду – сообщить, что для ночлега им придется отклониться от главной дороги.

Мороз не ослабел и через пару дней, когда бретер добрался до поместья Лезá. Где хозяев не обнаружилось – те уехали в Лимож. Но заметно оживившийся при вопросе Теодора управляющий заверил его, что их отсутствие ничего не меняет. И мадам де Шеврез и ее сопровождение – особенно его высокопреосвященство – в поместье примут со всем надлежащим почтением. Возможно, господину де Ронэ будет угодно отдохнуть с дороги? А назад можно отправить лакея, все они разленились за неделю безделья…

Господину де Ронэ было угодно. И отдохнуть, и вымыться, и переменить платье. Не только потому что он замерз, устал и даже после стольких лет оставался тем же чистюлей, каким его узнал Брешвиль. Но потому что он знал – из разговоров тем же утром – что герцогиня собиралась ехать в одной карете с Лавалеттом. И видеть это, тащиться в хвосте, чтобы не попадаться ей на глаза, было бы пыткой.

Потому он остался. Попросил выделить покои для герцогини не во флигеле, как для его высокопреосвященства, а в башенке. Поболтал о Катулле и македонцах с наставником юного месье де Ньёля. Обошел огромный и полузапущенный сад – до самой замерзшей речушки и запруды на ней. Заглянул на мельницу. Нашел, где провести весь следующий вечер, когда герцогиня прибыла в поместье. И на следующее утро, едва порозовел снег на ветках, пришел к ней под окно.

Первый снежок рассыпался об стену рядом со ставней. Но второй попал. Как и третий. И бретер сунул замерзшие руки подмышки. Тщетно повторяя себе, что ведет себя как последний болван.

– Мадам, – сказал он, когда герцогиня появилась в окне, – если вы не откажетесь сыграть роль принцессы… я буду драконом.

Бретер улыбался. Но голос его звучал не вполне уверенно.

+1

3

Хорошо, когда сон приходит к бархатному изголовью, когда от растаявшего воска свечей в спальне запах меда. Хорошо, когда утро терпеливо ждет, когда герцогиня де Шеврез изволит проснуться, а не торопит ее в дорогу.
Мари умела не обращать внимания на неустройство долгих путешествий, но умела и наслаждаться теми удобствами, что выпадали на ее долю. Поэтому утро ждало, Ее светлость нежилась в постели, лениво размышляя... обо всем. Мысли молодой женщины мешались с обрывками сна, путались в кружевах ее ночной сорочки, качались на тяжелых кистях полога и растворялись, исчезали в утренней тишине, которая дыша холодом – с той стороны окна...
Но, видимо, утру наскучило ждать.
С той стороны окна прилетел снежок, пущенный чьей-то меткой рукой...

- Месье де Ронэ!
Сложно было сказать, что звучало в голосе Мари де Шеврез, да и какая разница, что звучит в голосе женщины, когда она произносит имя мужчины, который ей не безразличен. Может быть, удивление, может быть, лукавство... Но она не закрыла окно, позволяя холодному утреннему воздуху окутывать ее плечи и шею прозрачной кисеей, забираться под волосы, вьющиеся после ночи, которая была отдана сну и только сну. Иногда Морфей – лучший любовник.
Во всяком случае, он не ревнует к остальным.

Посвящая свои дни кардиналу де Лавалетту, пытаясь выведать у него его мысли и не выдать при этом своих тайн, герцогиня нет-нет, да возвращалась мыслями к ночному разговору с Теодором де Ронэ.
Что тут сказать? Если бы к ней обратилась за советом подруга, Мари решительно посоветовала бы ей дать отставку слишком требовательному поклоннику. Но отчего-то дать себе самой такой совет она не могла.
- Вы не похожи на дракона, шевалье! Хотите взять штурмом эту башню?
Она улыбалась.
Но трудность была в том, что Мари улыбалась всегда. И всем. И друзьям, и врагам, и в горе и в радости...
- И что же должна делать принцесса?
Она не отталкивала, но и не поощряла. Она была как это утреннее солнце, едва появившееся на небосклоне, цвета золотистого вина с привкусом мороза - оно светило, но не грело. Может быть, потому, что не хотело сгореть само?

+1

4

Летом башенка была увита зеленью. Но зимой окутывавшие ее узловатые лозы плюща казались волосами Горгоны Медузы. Подчеркивая красоту златокудрого видения в темном провале окна и кипенную белизну кружев ее сорочки – чище снега на черных ветках и много, много теплее.

– Принцесса… – голос бретера зазвучал чуть хрипловато. Тверже. И вкрадчивее. Но без его обычной самоуверенности. – Принцесса… подвергается похищению. Они бывают так неосторожны, принцессы… В один холодный зимний день… Вы любите сказки, ваше высочество? В вашу башню, кстати, ведет тайный ход. А в конце сада скрывается зимнее царство, достойное даже королевы.

Он не знал, которая из его приманок захватит ее воображение. Удастся ли хоть с одной. Рассыпал их все как горсть зерна на снегу – западней для неосторожных птиц. И смотрел, запрокинув голову – ловя малейшие изменения ее лица.

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-06-09 16:30:40)

+1

5

Принцессу ни разу не похищали.
Пару раз брали замуж, пару раз вынуждали покинуть двор, были романы и любовники, были заговоры… Но похищений не было, да и кто бы осмелился? Герцогиня щедро дарила свою благосклонность, но и лишала своей благосклонности легко, словно ничего не значили для нее слова признаний, слова обещаний.
Она никогда никому ничего не обещала.
Опять Теодор де Ронэ дразнил ее, ее любопытство, ее гордость… дразнил, предлагая игру, правила которой Мари были неизвестны. Вернее, правила, которые она считала для себя неприемлемыми.
Мари-Эме де Роган- Монбазон выше всех правил.
Кроме тех, разумеется, что она сама для себя установила.

Принцесса кивнула дракону.
- Я сейчас спущусь.
Было ли это нарушением тех правил, которые установила для себе Мари-Эме, или действительно, любые правила созданы, чтобы их нарушать?
Хотя, конечно, «сейчас» было преувеличением, правда, вполне естественным из уст красивой женщины, уверенной в том, что время подле нее останавливает свой ход.

Иногда герцогиня не желала услуг горничной, и тогда ей на помощь приходил простой наряд служанки или мужской костюм. Сегодня – повинуясь собственному капризу – она выбрала именно его.
Если уж принцесса сбегает из башни к дракону…
«Что же я делаю», - все таки задалась вопросом Мари, кутаясь в плащ на последних ступенях лестницы, ведущей из ее комнат вниз – неоценимое изобретение для убийц и любовников.
Но ответа не было, и она вышла на солнечный свет.
- И где же это царство, достойное королевы?
В глазах герцогини светилась чистейшая бирюза, куда ярче той, что разбавляла сейчас багрянец и золото восхода.

+2

6

Герцогиня исчезла так быстро, что Теодор не успел ее предупредить. Или же он сам, не сводя с нее взгляда, утратил дар речи – потерял в снегу слова, так легко слетавшие всегда с его губ. И вот – ее не было, темнела протоптанная им вчера через сад узкая дорожка, и полыхало мириадами искр окутавшее голые кусты и куртины ледяное покрывало зимы.

Если бы бретер мог и пожелал бы задуматься в этот миг об уме той, что вновь и вновь заявляла о себе как о силе, с которой стоило считаться не только королю, но даже его патрону, он осознал бы, быть может, степень ее проницательности. Девяносто девять женщин из ста поддались бы на его уловку, спросили бы его о тайном ходе. Она одна увидела за красивым оборотом голую истину. Но он не о том думал. Лишь ждал, переступая с ноги на ногу, согревая руки срывавшимся порой дыханием и перемешивая рифмы с мечтами, пока по ту сторону двери не заскрежетал неохотно под ее рукой чуть тронутый ржавчиной засов. Схватился за посеребренную инеем ручку, помогая герцогине преодолеть сопротивление старинных петель. И задохнулся, встретив прямой взгляд небесно-голубых глаз.

Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te.

Другой был бы ошарашен ее костюмом. Теодор едва заметил. Слишком хорошо помня линии ее совершенного тела, чтобы не угадывать их за жесткими тканями мужского камзола и штанов так же легко, как под ниспадающими складками ее юбок.

Броней золотистого миндаля украшают и прячут тебя одежды твои, но белее его и стократ слаще тело твое.

От кокетливой пряжки плаща до украшенных кружевом сапожков она была само совершенство.

И, что было на самом деле важнее, она могла идти через сад.

– Дальше, ваше высочество, – Теодор сдернул перчатку, протянул ей руку. И, не удержавшись, добавил: – Видит Создатель, с мальчиками я еще не целовался.

Желание, прорвавшееся в этих неосторожных словах, затрепетало между ними. В холодном воздухе, облачком дыхания, пламенным взглядом. Который Теодор, впрочем, тут же отвел.

*

Песни песней, 4:7

+1

7

Ответом ему был тихий смешок, и, дотянувшись до губ Теодора де Ронэ, герцогиня запечатлела на них поцелуй.  Легчайший.
- Все когда-нибудь бывает в первый раз.
Опасное пророчество.

Но Мари не думала сейчас о пророчествах. Улыбаясь, она сняла перчатку, и вложила свои пальцы в ладонь шевалье де Ронэ. В холодном утреннем воздухе этот жест был удивительно красноречивым и чувственным.
Хотя, казалось бы, всего лишь касание пальцев, всего лишь биение пульса на тонком запястье… всего лишь.
Внезапно наступившая зима крепко соединила их руки, может быть, для этого она игаступила?
Они бывают так неосторожны, принцессы…

На падубе, сторожившем дорожку, еще висели красные ягоды, сохранившиеся с осени, каждая – как рубин в серебряной оправе инея. Мари тронула ветку, серебро, сверкая, посыпалось вниз, мимолетное волшебство, сказка на пару мгновений. Сказка, которую видишь не столько глазами, сколько сердцем.

- Это утро достойно королевы, - тихо проговорила она.
Тихо – чтобы не нарушить тишину сада. Тишина тоже хрупка и мимолетна, но разве менее ценна от этого? Нет. Все самое ценное недолговечно, зато потом обретает вторую жизнь в памяти.
Это утро она запомнит. Запомнит иначе, чем все прочие.
Никогда прежде она не чувствовала, как много в холоде огня.

Отредактировано Мари де Шеврез (2018-06-11 21:00:10)

+1

8

Нежность тонких пальцев, обжигающее тепло мягких губ – лишь в это мгновение Теодор поверил в то, что она сказала той ночью. Возвращайтесь, когда решите…

Кто он ей? Наемный убийца и рифмоплет – герцогине де Шеврез, знатнейшей из знатнейших, снисходительной красавице и самозабвенной заговорщице, богине для многих и возлюбленной для избранных, обожаемой и ненавидимой? Каприз, пустое место, минутная прихоть – к которой она возвращалась, возвращалась сама, вернулась, чтобы предупредить?

И чьими руками спасла в свое время герцога Бэкингема.

Теодор перестал думать. Carpe diem, collige rosas. Шевельнулась теплая ручка в его руке, обдавая его жаром. Вспыхнул вновь радужный огонь в украшавшем ее берет аграфе. Отразился сонмом искр в стылом воздухе, когда просыпался снег с ветки, потревоженной взлетевшей птицей. И соединенные их руками голубые тени на тропинке перед ними слились в одну, когда, обогнув окутанную в белое летнюю беседку, они повернули к запруде.

Мельница стояла на том берегу. На красной ее крыше лежали пятна снега, а из трубы курился дымок. Молчали жернова, не двигалось мельничное колесо, но упоительный аромат свежего хлеба донесся до них даже через белое полотно пруда.

На хлеб Теодор не рассчитывал.

Берег не был крутым, но подмерзшая земля была скользкой. И на полпути вниз Мари оказалась на миг в его объятиях – восхитительно теплая, мягкая и живая – благоухающая горькими травами и сладким медом. И он не смог сразу разжать руки, замер, потерявшись в бирюзовом взоре.

– Вчера, – собственный голос показался ему хриплым и невыразительным, – мне посоветовали, чтобы я ни в коем случае не ходил на мельницу. И я, конечно, тут же туда пошел. Вчера лед был уже достаточно крепок…

Он не знал, любит ли она рисковать. И готов был как заверить ее в том, что с тех пор лишь похолодало, так и поведать о бездонных глубинах мельничного пруда.

+1

9

Кто-то назвал бы Мари де Шеврез безрассудной, и не слишком бы ошибся, разве только в том, что в безрассудстве герцогини была изрядная доля рассудительности. Не было случайных людей и событий, только те, что привлеклись в орбиту ее бытия волей Мари или ее прихотью. Что, по сути, было одним и тем же.
Теодор де Ронэ… в Теодоре де Ронэ она чувствовала такую же мятежную душу. Ему посоветовали не ходить – и он пошел. Она бы поступила так же.
Может быть, поэтому она была здесь, с ним…
Поэтому руки не размыкались, поэтому не было сказано ничего, что могло бы нарушить волшебство утра, их уединение и разъединение со всем миром. Даже мельница сейчас казалась чем-то, что не имеет отношения к обыденности. Красная черепица, колесо, на котором намерзли сосульки, пристанище снов и теней…

Оказавшись прижатой к груди Теодора де Ронэ, Мари запрокинула голову, ища его взгляд.
Что она хотела в нем прочесть?
То, чего не было в глазах шевалье в их последнюю ночь?
Может быть, желание того, чтобы эта ночь не стала последней?
Если так, то следовало признать, их желания совпадали.

Ее светлость  сделала шаг по льду, затем второй. Где-то в глубине плескалась черная вода, прямо под хрустальной гладью, припорошённой серебром. Мари видела пузыри воздуха, вмерзшие в лед, они казались жемчужинами… Получалось, что все это дарил ей он – и это утро, и рубины ягод и жемчуг во льду пруда, и дар был воистину королевским.
- Значит ли это, месье де Ронэ, что запрещать вам, значит вызвать вас на нарушение запрета?
Она дразнила. Словами, улыбкой, багрянцем губ –они так и горели после невинного, в сущности, поцелуя, и тем, как отошла от шевалье на пару шагов, предлагая следовать за ней… или убедить ее следовать за ним.

Во льду змеились белые трещины. В этом мире нет ничего, что уже с мгновения своего творения не было бы подвержено опасной слабости. Что лед, что алмаз, что женское сердце.

+1

10

– Нет, я не настолько глуп.

Два шага, и Теодор нагнал герцогиню, снова притянул к себе. Ища в голубых ее глазах отсвет сжигавшего его огня, а находя – что? Ветер, чтобы раздуть пламя, небо, чтобы без следа развеялся дым? Но на миг он забыл все свои намерения, все планы, все, что прятал на этом берегу, все, что подготовил на другом, чтобы привлечь ее к себе. Спрятать лицо в золоте ее волос, вдохнуть неповторимый ее аромат. Задохнуться от невозможного, неосуществимого желания.

– Я не настолько глуп, – повторил он. Голос его на миг сорвался. – Чтобы всегда поступать наперекор. Мадам…

Чуть треснул под их ногами лед. Не дрогнул, не подался. Но чуть шире, кажется, стала трещина, змеившаяся к черной полынье, блестевшей у мостков. И Теодор подхватил молодую женщину на руки. Не шагнул – скользнул к берегу.

– Я спрятал для нас коньки, – честно признался он. Замерзшие камыши хрустели битым стеклом в такт его шагам. Мгновением позже он бережно поставил свою ношу около старой ивы. – Но теперь – это опасно. Мы можем пройти по плотине.

Что лед на дереве может быть опаснее вдвойне – он подумал слишком поздно.

+1

11

Небо и земля хранили молчание, когда Теодор де Ронэ и Мари де Шеврез спустились к озеру. Казалось, в округе нет ни одной живой души, кроме них. Ни возле мельницы, ни на дамбе. Только принцесса в одежде принца и похитивший ее дракон...

Темнота по ту сторону льда притягивала. Смутная, едва угадывающаяся темнота, такая же опасная, как сокровенные желания, которые прячут слишком глубоко в сердце. Один неосторожный шаг, и тебя ждет пропасть.
Но об этом Мари сейчас не думала. За границами волшебного круга, очерченного льдом, снегом и объятиями шевалье де Ронэ осталось то, что занимало беспокойный ум герцогини. Остались только чувства, и герцогиня была вся – чувственностью, от золотистых прядей, выбившихся из-под берета, до изгиба капризных губ. Она пила это утро, как лучшее вино, смакуя, не торопясь. Впитывала в себя холодное серебро льда и горячий взгляд Теодора. От того ли, от другого – лицо герцогини зажглось румянцем.

- Вам придется учить меня, - улыбнулась она. – Боюсь, я не слишком умела в этом искусстве. Но лед кажется крепким, так отчего бы не попытать удачи? Давайте останемся...

Давайте останемся.

Принцесса не хотела возвращаться в свою башню, не хотела она и пускаться в путешествие по этому зачарованному кругу, исследуя его границы. Она хотела остаться здесь, на озере, где так легко подставлять губы для поцелуя, дразнить и увлекать за собой... и увлекаться самой, потому что без этого теряется волшебство.
Мельница отбрасывала синюю тень на кусты бузины. Такую густую, что ее, казалось, можно было потрогать рукой.

+1

12

Смешно – он хотел того же. Было что-то в этой женщине, что делало смешными любые попытки о ней заботиться. Она была стихия – кто станет оберегать воду? Защищать солнечный свет, охранять ветер? Сдувать пылинки с земли?

Или, может, для этого надо сперва владеть. А Мари де Шеврез не принадлежала никому. И оттого же никто не мог остановить ее против ее воли.

В любом случае, лед был крепок. А они, верно, просто слишком близко подошли к полынье.

И Теодор шагнул к дереву. Наклонился, сдернул прочь припорошенную свежим снежком рогожу. Вытащил из сугроба сплетенный из золотистых ивовых прутьев короб, вытряхнул из него негромко лязгнувший сверток. Перевернул, подставил мадам де Шеврез.

        – Когда б я вашей попросил руки,
        Вы б посмеялись надо мной, ей-богу,
        И потому прошу я только ногу,
        И ту на время. Чтоб надеть коньки.

Под развернутой дерюгой обнаружилась пара сверкнувших железом коньков. С которыми бретер провозился весь прошлый вечер. Более чем достаточно, чтобы вернуть лезвиям блеск, а кожаным ремешкам – гибкость. И убедиться, что даже стоять на них он может с трудом.

– Я родом с юга, – пояснил он. Хотя в этом уж точно не было никакой нужды.

+1

13

Это было смешно. Герцогине, впервые вставшей на коньки, казалось, что земля вступила в заговор со стальными лезвиями, и нипочем не хочет ее держать. Мари нахмурилась, потом улыбнулась, а после весело рассмеялась – и смех согнал с мельничьего колеса нахохлившуюся ворону, забавно было чувствовать себя беспомощной и неловкой. Отсмеявшись, и опасно качнувшись назад, Ее светлость оперлась одной рукой о дерево. Только тем и спасла - себя от падения, а озерный лед от встречи со своей светлость.
Вторую руку она протянула Теодору де Ронэ.
- Ну же, - поддразнила Мари бретера. – Падать, так вместе!

Любому мгновению герцогиня отдавалась целиком… Да, мгновения пролетали быстро, это правда, но сейчас она принадлежала этому зимнему царству, которое подарил ей Теодор де Ронэ, так же безраздельно, как оно принадлежало ей.
И ему.
Дракону, похитившему принцессу.

От стальных лезвий на льду оставались белые полосы и алмазная крошка. Если вырезать во льду имя, оно доживет до весны?

+1

14

– Если падать, – голос бретера вновь зазвучал хрипловато, – то ко мне в объятия.

Так легко она протянула ему ножку в сапожке, и было это – словно раскушенный молодой миндаль. Мягкая кожа, белоснежная шелковистая сердцевина – нежная и теплая в шелковом чулке. И как от вкуса зеленого миндаля сладко сводило рот – от желания, которому не было выхода.

И Теодор лишь затянул ремешки – сперва на одной ножке, потом на второй. И не успел подняться вовремя, чтобы подхватить ее. Только сглотнул, глядя на тонкие пальцы – лунно-бледные на морщинистой коре старой ивы.

Мгновение спустя их пальцы опять переплелись. И время вновь потеряло смысл, дробясь ее смехом, вспышками солнца на коньках, выбившимися из-под берета золотыми прядями, чуть слышным «ах!», когда выскальзывал из-под ее ног лед, когда у него уходила из-под ног земля. Случайные касания, неслучайные. Тепло ее дыхания на его щеке, когда она замирала в его объятиях, не то отдыхая, не то дразня. Ставшая бескрайней белизна, на которой у него подкашивались ноги.

И внезапно – частый гребень сосулек на мельничном колесе, приоткрытая дверь мельницы, запахи хлеба и жареной ветчины. И Теодор вернулся не колеблясь на твердую землю, увлек за собой, подхватил на руки чуть не ускользнувшую вновь от него сирену.

– Нас ждут, – пообещал он. – Будущее и прошлое, и логово дракона.

И никого, кто посмел бы разрушить сказку.

+1

15

Сегодня Теодор де Ронэ протягивал ей одну сказку за другой, дразнил, показывая краешек следующей, и Мари шла за ним, с улыбкой, с горящими глазами, со случайными и не очень поцелуями, обещавшими большее, чем может дать им морозное утро. То, для чего нужна ночь, и тепло камина, и шелк простыней.
С веток все падал и падал иней, горевший на солнце бриллиантовой пылью.

Озеро без них опустело, только исчерченное коньками гладкое ледяное зеркало хранило в себе их отражения, да еще линии, так похожие на буквы. Удастся ли составить из них слово «любовь» или все же, лучше «вечность»?

- Я не боюсь драконов, - рассмеялась самая невозможная из женщин Франции, ничуть не сомневаясь в том, что нет такого дракона, которого нельзя было бы усмирить.
Даже если он не летает в небе, а живет в людских сердцах.
- и будущего я тоже не боюсь.

И это было правдой.
Пока что она смотрела в будущее с улыбкой и вызовом, не замечая того, что будущее пристально всматривается в нее, выбирая судьбу для герцогини де Шеврез.

+1

16

За тяжелой, окованной железом дверью мельницы царил пронизанный солнцем полумрак. Окна таились под самой стрехой, и внизу было сумрачно. Сумрачно и тихо. И Теодор не нарушил этой тишины, когда снял свой плащ с крючка у входа и расстелил его на ступенях ведущей наверх лестницы. Выдав тем самым своей спутнице, что если не о прошлом, то в прошлом он позаботился.

Жернов молчал, и мучная пыль давно улеглась, посеребрив черные потолочные балки. Невидимая на побеленных стенах изнутри, неотличимая от инея снаружи. Такими же белыми были чулки герцогини. И Теодор, распутывая сделавшимися вновь неуклюжими пальцами заледеневшие ремешки коньков, не удержался – провел ладонью по стрелке чулка, от коленки вверх. Насколько позволили обхватившие ее ногу штаны – всем своим существом ощутив ответную дрожь. Словно став декой ее струне – или это зима настигла его наконец?

И откликнулось вдруг сверху жужжание прялки.

– Все еще не боитесь? – прошептал Теодор. – Ни драконов, ни будущего? Потому что там, наверху, ждет мойра… парка.

Она посещала салон мадам де Рамбулье. Должна была знать. Может быть.

Прялка стихла – ослабла нить. Или – оборвалась?

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-06-25 22:19:49)

+1

17

Внутри все совсем иначе, чем снаружи. Совсем другая сказка. И Мари замолкла, вслушиваясь в жужжание прялки, в дыхание Теодора, в свое собственное сердцебиение…

Солнечные нити пронизывали полумрак под потолком, казалось, протяни руку – зазвучат. Их ли ткала неведомая пряха там, наверху? Есть ли среди них те, что принадлежат ей и Теодору, и переплетаются ли они, или только пересекаются, порождая мимолетно-яркую вспышку?

Она не знает ответа, да и не хочет знать. Любая определенность губительна для чувств. Быть приговоренной к любви так же грустно, как быть обреченной на вечное одиночество. Лучше уж брать каждый день, как спелый сочный плод, и выжимать из него сладкий сок, до последней капли…

Прялка смолкла…
- Поцелуйте меня, - прошептала Мари.
Разве поцелуи не защищают принцесс от злых чар?

+2

18

Теодор подчинился – не промедлив ни мгновения. Привлекая ее к себе – ощутив сквозь задубевшую на морозе буйволиную кожу колета податливое тело, отводя заледеневшими пальцами прядь солнечных волос. Губы ее были холодными – но лишь единый миг. А затем будто то же солнце вспыхнуло в нем, что искрилось в ее смехе на пруду, горело в ледяной крошке, лилось сверху, не дотекая до пола. Белое как полдень, алое как закат, как ток крови в венах.

– Мари, – имя, начинающееся с поцелуя. Окончившееся им же. И невозможным казалось то, что минуту назад было ожидаемо: подняться по лестнице. Разжать руки, оторваться от этих губ. И помнить, насколько холодны его руки – чтобы не пытаться еще ощутить жар скрытой тканью плоти.

        Я пальцами тебя предчувствую в перчатке,
        И привкус нежных губ в дыхании ловлю,
        И все твои слова лелею в отпечатке
        Твоей руки в моей, пять мягких букв – «Люблю».

– Умереть торопишься, молодой господин?

Теодор вскинул голову. Но в потоке солнечных лучей от женщины, стоявшей на самом верху лестницы, остался лишь силуэт. Такой широкий, что она казалась на первый взгляд странной игрой света – своим же искаженным отражением в пузатом кувшине.

– Вы ж в будущее заглянуть хотели, – продолжила она тем же глубоким, грудным голосом. И если бы не простонародный местный говор, он и впрямь увидел бы в ней мойру. Худшую из трех – Атропос. – Так оно здесь, будущее, не видишь?

Теодор наклонился, подбирая свой плащ со ступенек. Не решаясь ни пригласить свою спутницу подняться, ни предложить ей уйти.

+2

19

Если бы Мари жила во времена Елены Троянской, она бы была с богами на «ты».
Обернувшись на голос, она без страха, с любопытством взглянула на появившуюся пророчицу. Немного не ко времени явившуюся, по мнению герцогини. Пророчества могут и подождать, пророчества сродни вечности, незыблемы и непоколебимы. А у них с Теодором на двоих – мгновения.
И каждое – на вес вечности.

- Зачем говорить о смерти в такой чудесный день?
Звонкий голос герцогини взлетел под своды мельницы, заставил дрожать золотистые солнечные нити.
- И о каком будущем вы толкуете, матушка? Я вижу здесь только настоящее.

Сияющий, лукавый взгляд был подарен Теодору де Ронэ.
Бирюза и золото, только их не наденешь на палец. Разе что спрячешь в сердце.

Мари неторопливо поднялась навстречу вестнице Судьбы, но руки шевалье не отпустила. Не потому, что ей было страшно, но потому, что они пришли сюда вместе. и сейчас, вот в это самое мгновение, золотые нити солнечного света под потолком связывали их крепче многих других уз. И что за беда, если это волшебство действительно только в стенах этой мельницы? Никто не может диктовать волшебству, даже герцогиня де Шеврез.

+1

20

Женщина наверху покачала головой – нет, всем телом качнулась, меняя рисунок теней и света.

– Будущее что лист, госпожа, растет из корней. Из корней настоящего. Вы вот на солнце стоите, а теней от вас – что при свечах.

Теодор невольно оглянулся. Но увидел лишь одну тень. Одну от них двоих, лишь неравномерность движений показывала, что это была только игра света.

– Я не умру в своей постели, матушка Берта, – сказал он вслух. – Иного и не жду.

Имя местной колдуньи ему назвала мельничиха. И она же обещала привести ее. Позаботиться, чтобы на мельнице их ждали тепло и еда. И чтобы хозяева им не помешали. Остался после этого без гроша – и жалел теперь, что поспешил. Что не может сунуть вещунье ее мзду и выставить за дверь. Или хотя бы переменить тон ее пророчеств.

– Э, – сказала та – с какой-то даже снисходительностью. – Кто к солнцу взлетел и разбился – может и в своей постели помереть.

Пальцы бретера невольно сжали тонкие пальчики герцогини. Не из страха. Не за себя, не за нее. Но потому что до солнца он еще не долетел. Во всяком случае – не сегодня. Рассчитывая, надеялся. Но колдунья говорила с уверенностью.

+1


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть III: Мантуанское наследство » Зимний пейзаж с ловушкой. Середина декабря 1628 года