Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Лапен пытается спасти похищенных гугенотами графиню де Люз и Фьяметту. Шере впутывается в опасную авантюру с участием Черного Руфуса. Г-н де Бутвиль-младший вновь встречается с г-ном де Лаварденом.

Между строк нет опечаток. 1 февраля 1629 года, перед рассветом: Г-н и г-жа де Кавуа обзаводятся собакой и избавляются от непонимания.
У кого скелет в шкафу, а у кого - младший брат в гостях, 16 дек. 1628 года: Г-н де Бутвиль и г-н де Корнильон беседуют по душам.
Тесен мир... 15 декабря 1628 года: Шевалье де Корнильон беседует со спасшим его г-ном де Жискаром.
Я в доме у вас не нарушу покоя... 17 декабря 1628 года: В доме у г-жи де Вейро поэты состязаются в поэзии, а мужчины - в благородстве.

Девица и монах в Новом свете. Начало февраля 1629 года: Донья Инес просит Арамиса о помощи.
О трактирных знакомствах. 16 декабря 1628 года.: Г-н де Рошфор ищет общества г-на де Жискара.
На три вещи можно смотреть вечно... Труа, 13-16 февраля 1629 г.: Г-н де Ронэ встречает капитана де Кавуа на пути в Труа.
Куда меня ещё не звали. 12 декабря 1628 года. Окрестности Шатору.: Кардинал де Лавалетт поддается чарам г-жи де Шеврез.

Искусный обманщик обманет и самого себя. 3 марта 1629 года: Маркиз де Мирабель узнает новости от дона Рамона Варгаса.
Оружие бессилия. 3 марта 1629 года: Капитан де Кавуа допрашивает Барнье.
Щедра к нам грешникам земля (с) Сентябрь - октябрь 1628 г., Париж: Г-н Ромбо и г-жа Дюбуа навещают графиню де Буа-Траси с компрометирующими ее письмами.

На пути к Спасению - не спеши! Начало февраля 1629 года, Гавана: Г-н Арамис предается отчаянию, не ведая, что его ждет.
Герои нашего времени. 3 марта 1629 года: Варгас дает отчет графу де Рошфору
Детектив на выданье. 9 января 1629 года: Граф де Рошфор пытается найти автора стихов, которые подбрасывают Анне Австрийской.
Что вы умеете? 18 декабря 1628 года: Ришелье дает г-же де Бутвиль новое поручение.
Оправдать исчезновение... 2 февраля 1629 года: Г-н де Бутвиль узнает у м-ль де Лекур, что его жена вновь действует на свое усмотрение.


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть III: Мантуанское наследство » Когда гонят в дверь. Ночь с 12 на 13 декабря 1628 года


Когда гонят в дверь. Ночь с 12 на 13 декабря 1628 года

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

После эпизода Куда меня ещё не звали. 12 декабря 1628 года. Окрестности Шатору.

0

2

Аббат покинул обеденный зал, едва только стемнело. А прочие собрались вокруг одного стола. Поближе к догорающему огню – или к погруженному в свою книгу бретеру. Который вынужден был тогда сунуть томик за пазуху. И присоединиться к беседе – столь же фривольной, сколь и сосредоточенной. Итог которой он же и подвел, когда треснуло, рассыпаясь в золу, последнее полено в очаге:

        – Не стоит дам винить, друзья:
        За ум Афина любит – так
        Ее осудит лишь дурак,
        Спешите ж прочь от дурачья!

        А если Гера лишь в мужья
        Готова взять, а так – никак,
        Пускай другой вступает в брак,
        И подожду немного я.

        И Афродита. Что ей разум,
        И что ей сердце? В ней огня
        Достанет даже на святых!

        И пусть всем трем служу я разом,
        Я не Парис, и у меня
        Навалом яблок золотых.

Разговор после этого принял такой оборот, что и повидавшая виды трактирщица сочла за лучшее молча исчезнуть. Оставив прислуживать разгулявшимся воякам своего мужа, который только время от времени ухмылялся в густые усы. И никто из тех, кто поглядывал до того на галерею, надеясь заметить, когда же герцогиня де Шеврез покинет господина кардинала, не смог бы сказать, случилось это или нет. Меньше всех сам Теодор, который галерею даже не видел с выбранного им места. О чем в течение вечера думал то с сожалением, то со злостью. И что, вне всякого сомнения, вынуждало его то и дело вновь пригублять из своей кружки. А затем – остаться внизу, в темноте, одному.

Наверно, он задремал. Но поднялся на ноги, когда тучи разошлись и на пол посреди зала лег прямоугольник лунного света. Постоял, в задумчивости потирая колючую щеку. Посмотрел наверх. Откуда в этот же миг донесся протяжный скрип – не то подавшейся под чьей-то ногой половицы, не то рассохшегося дерева. И Теодор, приняв решение, направился к двери на задний двор.

Дождь давно утих. И ничто не помешало бретеру, задрав голову, изучить мокрую крышу притулившегося к дому сарайчика. Затем посчитать окна. Найти нужное.

На сарай он вскарабкался с ловкостью дикой кошки. И по узкому карнизу ступал с осторожностью, которая поразила бы многих его знакомых. Поскользнувшись лишь раз, когда штукатурка обвалилась из-под его ботфорта.

Задерживаться у окна новой комнаты его высокопреосвященства он не стал. Но у окна герцогини помедлил. А затем постучал в закрытые ставни.

+4

3

Только двое могли точно ответить, когда же герцогиня вернулась к себе, когда луна встала в небе во всей ее красе, или раньше. Это был Луи де Лавалетт, и, конечно, сама мадам де Шеврез. И только они же могли бы поведать миру, чем же закончилась их беседа. Но, конечно, не стали бы. Пусть каждый домысливает в меру своей испорченности. Но, как говорил достопамятный король Эдуард II, пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает…
А что касается домыслов... Сплетни и домыслы не слишком охотно прилипают к алой кардинальской мантии, а юбки герцогини их не боялись.
Сохранить репутацию можно двумя способами: вести себя безупречно и не давать ни малейшего повода для косых взглядов и шепотков (и считать дни до смерти, прекращая горячую кровь в уксус добродетели), или жить так, чтобы даже самые отъявленные сплетники не могли сказать о тебе ничего нового.
Надо ли говорить, какой путь избрала для себя герцогиня де Шеврез? Да, возможно, ее осуждали, но ей же и завидовали.

Ночь сочилась обрывками чужих мыслей, надежд, ошибок и побед, как плод граната – терпким, темным соком. Герцогиня, хотя и легла в постель, все же не могла уснуть, а, возможно, не хотела. В молодости сон лишь крадет наше время… Время, которое можно потратить гораздо приятнее. Стук с той стороны окна заставил Мари сначала замереть, а потом спустить босые ноги на холодный пол, и пробежать несколько шагов…
Самые важные вещи случаются с нами, когда мы того не ждем, и самые важные встречи – когда мы о них не помышляем.

Деревянные ставни не пропускали внутрь непогоду, но отозвались парой заноз в изнеженных пальцах герцогини.
- Вы сума сошли, шевалье? Скорее, влезайте...
И ужас герцогини был бы вполне убедителен, если бы не едва уловимое веселье в голосе.
Нет, она ждала объяснения с Теодором де Ронэ, и не собиралась изводить шевалье мнимой холодностью, но той же ночью?!
Дивны дела твои, богиня всех влюбленных.

+2

4

Все снедавшие Теодора сомнения развеялись словно терпкий дым сгорающих в саду осенних листьев, когда ставня дрогнула под его рукой, отворяясь. И он едва успел отступить по карнизу. Чуть не свалился, отступая. И однако смеялся, почти беззвучно, перебираясь через подоконник. Привлекая к себе белокурое видение в полупрозрачном шелке и кружеве. Вдыхая знакомые ароматы. Перемешанные, однако, с целой гаммой запахов. С лихвой вернувших ему все его подозрения.

– Мари, – повторил он. В шестой, наверно, раз. И, опомнившись, отстранился наконец, огляделся, ища взглядом горничную. – Вы поедете с ним?

Столько вопросов он хотел задать. Столько ответов боялся получить. Проклиная смешанные свои чувства. Гордость, не позволявшую ему делить свою женщину с другими. Желание, вспыхивавшее при одном взгляде на нее. При прикосновении к ней. Презрение – к ней ли, к самому ли себе? Опаска. Прихоть ли бросила ее в объятия Лавалетта или расчет – оставалось ли в ее сердце место и для него?

И, как ни смешно, вопреки всякому здравому смыслу бретер надеялся, что он ей больше не нужен. Что она решит за него. И меньше всего хотел услышать отказ.

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-05-19 22:20:28)

+2

5

Горничная пошевелилась в своем углу, потревоженная тихими голосами. Испуганно села на тюфяке, потирая глаза, вглядываясь в темноту.
- Мадам?
- Тише! – ласково велела ей герцогиня. – Возьми теплый плащ и выйди за дверь, а если кто заметит, скажи, что так храпела, что я выгнала тебя из комнаты.
Конечно, вряд ли кого-то нынче мучает бессонница, но герцогиня помнила о важности мелочей.

Сонно кивнув, горничная выполнила приказ и ушла досыпать за дверь, стоя – уверяю вас, горничные, как и солдаты,  умеют спать стоя и с открытыми глазами.

- Кто с кем поедет, мой милый Теодор, еще большой вопрос, - лукаво улыбнулась она, не делая попыток отстраниться.
Не делая попыток не понять вопрос шевалье де Ронэ или намекнуть на его неуместность. Потому что иначе он бы ушел, а ветреная герцогиня не хотела, чтобы он уходил. Но и не видела причин казаться смущенной из-за создавшегося положения.
Герцогиня де Шеврез была… герцогиней де Шеврез. И в этой непоколебимой уверенности в том, что единственно ее прихоти определяют ее жизнь, несомненно, крылась часть очарования этой женщины.
- Пока что нам с кардиналом по пути, - уже серьезнее ответила она. – Не думайте об этом слишком  много, Теодор, это неразумно. Разве недостаточно того, что я рада вас видеть?
Возможно, и недостаточно, но большего она предложить не могла.

+2

6

Когда-то, еще в семинарии, Теодор переводил Катулла. Потому, разумеется, что о нем все шептались. Тогда его занимало обожаемое всеми «Pedicabo ego vos et irrumabo». Теперь он впервые задумался о другом стихотворении, коротком как игла в сердце.

– Нет, – пробормотал он. И снова заключил ее в объятия. Не ища поцелуев в этот раз, почти не дыша. Но прижимая ее все крепче. Как если бы верил, что удержит – что она не ускользнет снова.

Если бы можно было не дышать вовсе! Жить и не дышать, не думать и верить. В то, например, что речь шла о жизни и смерти. Или что ему показалось. Убедить себя, что у Анны ведь тоже был муж.

        Всем сердцем ненавижу. И люблю. И на вопрос твой – почему? – ответа
        Не находя, душой все той же – этой – я ту же боль, всю эту боль терплю.

Впрочем, это было ложью. Невозможно было ее ненавидеть. Только презирать, и то – только самого себя.

– Почему? – прошептал он. Вопрос, которым мучился Катулл. Но Теодор вкладывал в него совсем иной смысл.

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-05-20 15:06:42)

+2

7

Что она могла ответить на это «почему»? Ничего, только промолчать…
Герцогиня была снисходительна к своим любовникам, и, сталкиваясь с ревностью – спутницей страсти, недоумевала, отчего бы и им не быть снисходительными к ней.
В кольце рук Теодора де Ронэ ей было хорошо. К нему она приходила и в наряде знатной дамы и в простом платье служанки, а когда уходила, унося его прикосновения и поцелуи, горящие на коже, никогда не говорила, вернется ли…

И это было честно.
Лучше молчание, чем обман.
- Нам не следует знать друг о друге слишком много, Теодор. Это чревато разочарованиями. Что вы будете делать, узнав, что я стала помехой в делах кого-нибудь из ваших покровителей? А такое вполне может случиться. Что, если перед вами будет стоять выбор, я или все прочие? Это слишком тяжелый выбор, шевалье…

Мари покачала головой, отбросив легкомысленную веселость так же, как сбрасывала одежды, обнажая перед де Ронэ свои мысли. Это куда тяжелее, чем обнажать тело. Любовников у Мари было много.... Но мог ли похвастаться хоть кто-нибудь тем, что до конца проник в ее мысли? Нет. Хотя сердце ее бывало занято, и не раз.

Отредактировано Мари де Шеврез (2018-05-23 17:08:22)

+3

8

– Моих покровителей? – повторил Теодор. С искренним недоумением. И забывая на миг обо всем прочем.

Он служил только одному человеку. Не брезгуя сторонними заказами, но скорее для отвода глаз. И если она говорила об этих «покровителях», то ложью было бы сказать очевидное. Что он ни о чем не спрашивал, что ему было безразлично, не мешает ли один заказ другому.

Ложью – но она говорила именно об этом.

– Я не могу не знать того, что уже знаю, – возразил он. Не разжимая объятий. Не сжимая рук. Не в силах ни оттолкнуть, ни принять. – Я пришел незваным сегодня, мадам. Позовите же… когда сделаете выбор.

Тело решило за него. Чужие запахи на ее теле. И нежности ее рук, тепла ее кожи – даже ласкового взгляда этих бесконечно загадочных глаз – было недостаточно. Даже доверия, которым она его удостоила, говоря всерьез.

Но отпустил ее он лишь для того, чтобы опуститься на колени.

        Все цифры моего расчета
        Сведутся к одному:
        Я дам – себя. Всего. Всего-то.
        Но меньше – не возьму.

Он не мог бы сказать это вслух. Она не заслуживала лжи. Даже такой, которая большей частью была правдой.

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-05-27 18:20:04)

+3

9

Что жизнь, что любовь – та же азартная игра, в которой ты сам решаешь, делать ли опасную ставку, или не рисковать проиграть больше, чем имеешь. А еще можно играть нечестно… и герцогиня де Шеврез подчас не гнушалась подобным, отчего нет? Нужно осмотрительнее  выбирать тех, с кем садишься за карточный стол… или ложишься в постель.

Но Теодор де Ронэ заслуживал честности. В той мере, конечно, на которую была способна Мари де Роган-Монбазон.
- Вы пришли сегодня незваным, это верно, - задумчиво произнесла она. – И я не прогнала вас. Мы то, что мы есть, шевалье, и не стоит пытаться быть другими. Если вы хотите видеть меня иной – уходите. Я не могу стать иной, и не хочу.

Будь на его месте другой – она бы солгала, пообещав то, что не сможет исполнить.
Будь на ее месте другая – она бы пообещала и, возможно, исполнила бы.
Но судьбе была угодна именно эта встреча, а она редко довольствуется легкими путями. Но все же – выбор всегда за нами.

+2

10

Шелк сорочки сделался теплым под его руками. Как тело под ним. Беспредельно желанное. Манящее даже оставаясь почти невидимым. И Теодор почти согласен уже был поверить, что чужие запахи ему только почудились.

Наверно, она была права. Он не был ей мужем, чтобы чего-то требовать. Но все-таки – и не чтобы быть обманутым!

Даже если обманывать надо было самому себе – самого себя.

– Если бы вы любили, вы бы захотели, – не в упрек, но не без иронии. И ирония, в который раз уже, оказалась обоюдоострым клинком.

Если бы любил он – принял бы ее такой, какой она была? Или не задумывался бы, даже, напротив, о том, чтобы принять?

Потому что она ведь не обманывала – и обманывался ли он сам? Слушая все, что о ней болтали, и не говоря ни слова?

За окном опять пошел дождь. И в шелесте его звучал шепот – разума ли, искуса?

+2

11

- Возможно… - задумчивым эхом отозвалась герцогиня, и пальцы ее переплелись с пальцами шевалье, сжимая их крепко, до боли. И останавливая, и требуя… чего?

Честности ли? Они были честны друг с другом, насколько могут быть честны любовники, не связанные обещаниями.
Обещаний ли? Мари ничего не могла обещать. Ни Теодору де Ронэ ни еще кому либо из тех мужчин, что были и что будут. Она была щедра и дарила то, что могла подарить – улыбку, взгляд, поцелуй. Ночь, несколько ночей… Но не свое сердце.

Мужчины как дети. Тянутся к невозможному, а получив это, безжалостно ломают вчера еще желанную игрушку. Герцогиня видела такое, и видела достаточно, и не желала для себя подобной судьбы.

- Возможно и так, но тогда это была бы не я. А зачем вам не я, шевалье? А если я вам не нужна, то зачем вы здесь?

В темноте комнаты они оба казались призраками, но за мнимой бесплотностью горела плоть и бились сердца. Мари чувствовала, что следует закончить этот разговор, и либо попросить шевалье уйти, либо дать ему что-то... мираж ли, который ей так претил, правду ли, которая для нее была невозможна, но постель была близко и служанка может до утра стоять за дверь. Вот только герцогине тоже хотелось иного, возможно, невозможного.
Ей хотелось, чтобы он понял.
И принял.

+2

12

«Возможно». Ни да, ни нет. Слово, которое меняет мир, превращая то, чего нет, в то, что почти есть. Один мир – во множество миров. Но Теодор услышал не все эти непроизнесенные «да», а одно беззвучное «нет». Возможно, она и захотела бы. Возможно, изменилась бы. Возможно – если бы любила.

Любит ли огонь стремящегося к нему мотылька? Бог весть – но летит мотылек, а огонь горит, и лишь мотыльку видятся в том бьющиеся об ночь крылья.

– Нужны, – в этом Теодор был уверен. Как воздух? Как соль? Как щепоть перца в подогретом вине? Как мог он ответить иначе? И как мог он не поднести к губам ее руку, не поцеловать один за другим пальцы? На которых не было ни колец, ни чужих запахов.

Если бы он хотел об этом думать, он мог бы ответить, что она осталась бы самой собой, и выбрав его – только его. А если бы был при этом честен, то добавил бы, что тогда он ушел бы первым. Потому что это была бы любовь, и он влюбился бы в ответ до безумия, если бы мог видеть ее чаще и верить, что истинно любим. И не хотел испытать вновь ту же боль – когда непременно потерял бы ее.

«Возможно».

Возможно, было уже поздно уходить. Он никогда не ревновал ее прежде.

– Но дьявол побери, мадам! Я не делюсь! Зачем он вам нужен?

«Когда у вас есть я?» Он не сказал бы это вслух, разумеется. И полумрак скрыл его невольную улыбку. Но что-то между ними изменилось – возможно, уже с ее словами. «Возможно».

Отредактировано Теодор де Ронэ (2018-05-28 10:59:10)

+2

13

- А я и не принадлежу вам, шевалье, чтобы вы могли меня с кем-то делить, - холодно ответила она.
Холодность получилась тем более убедительной, что лицо Мари окрасило жаром, который Теодор де Ронэ, к счастью, видеть не мог.
Одна фраза – я не делюсь… Сколько в ней дерзости, учитывая, кому она была сказана!
Никто никогда не говорил герцогине де Шеврез таких слов. Ей позволяли приходить и уходить, просили о любви, клялись в любви, но никто и никогда, даже муж, которому даны были все формальные права на нее, не говорил Мари де Шеврез: «Я не делюсь».
И теперь ей хотелось услышать от него это еще раз.
Но вот это совершенно точно было безумием, потому что ее сила в том, что ее сердце свободно. Позволь сердцу повелевать тобой – и ты станешь слабой.

Дыхание шевалье ласкало пальцы, и Мари было трудно прервать эту ласку. Но она эта сделала. И сделала шаг назад – к разобранной постели, случайно или нарочно выбирая  такой путь бегства? Она и сама не смогла бы сказать.
- Если я нужна вам – забирайте такой, какой меня создал Бог, а нет, катитесь к дьяволу Теодор, но не ставьте мне условия! Или мне вспомнить об этой милой девочке, де Лекур?
И хотя разговаривать приходилось шепотом, дабы не потревожить сон всех прочих постояльцев, даже тихий шепот Мари де Роган-Монбазон был громче крика иных женщин.
Это была их первая ссора.
Это была ее первая обида на него.
Сильная обида, потому что сам того не зная, он задел ее, мастерски задел… она предложила ему все, что могла дать, и больше чем кому-либо, а он отказался.

+2

14

Есть ли на свете человек, самолюбию которого не льстила бы связь с герцогиней де Шеврез? Одной из знатнейших дам Франции, одной из прекраснейших, одной из самых сумасбродных. Если таковой и существовал, Теодор им не был. И знал, конечно, сколько было тех, кто был бы счастлив занять его место. Даже если это место было – на полу, на коленях.

Услышать от нее свое имя, уловить в жарком шепоте намек на ревность, увидеть в ее напряженном силуэте пробужденное им чувство. Даже если этим чувством был гнев, это не было безразличие.

– Мари… – ее имя рокотало как море, щекотало губы, пробуждая во рту горечь и соль волны, захлестывало желанием. И Теодор молил уже больше чем требовал, когда поднялся, шагнул к ней. – Мари, зачем он тебе?

Так говорят с Богом – на ты.

О мадемуазель де Лекур он промолчал. Не возмутился, что едва познакомился с ней. Не посмеялся над вдруг проснувшейся девичьей любовью. Не поклялся, что она ему безразлична. Не из расчета и не из боязни бесчестья. И не потому даже, что не верил в ревность – не у Мари. Это просто было неважно.

+1

15

- Затем, что он друг моего врага. Затем, что это политика. Затем, наконец, что я сочла это возможным!
Она и сама не верила тому, что, вместо того, чтобы прогнать прочь слишком требовательного любовника она дает ему объяснения. Она! Считавшая, в глубине души, что ей никто не указ, ни отец, ни муж, ни король.
Только одного человека герцогиня де Шеврез  считала ровней себе по силе стремлений, только с ним считалась и только с ним вела нескончаемую тайную войну – возможно, чтобы напоминать о себе почаще? И вот она стоит, босая, на холодном полу, утомленная этим днем, столь богатым на события, и пытается донести до Теодора де Ронэ очевидное - ему не к кому ревновать. Ее мимолетная связь с любезным кардиналом де Ла Валеттом потворствовала их честолюбию, их амбициям, они могли быть полезны друг другу – и это прекрасно! На этом стоит свет, и мужчины и женщины ищут союзников и находят, где могут…

Но значит ли это, что она признает право шевалье на ревность? Твое – это не то, что тебе вручили у алтаря, не то, что лежало в твоей постели, а то, что ты сумел удержать. Любой ценой. Сначала удержи, а потом ревнуй, требуй, и никто не оспорит твоих прав… А такие женщины, как герцогиня де Шеврез требовали самую высокую цену.
Вот только жертва от каждого своя… Кто-то не расплатится и головой, а кому-то достаточно смириться и принять… или наоборот?
Эта ночь, как алхимик, колдовала над ретортами человеческих душ, и как знать, может быть свинец превратиться, наконец-то, в золото… а может быть рассыплется к утру холодной, мертвой золой.

Герцогиня села на постель, спрятала озябшие ноги – все еще рассерженная, все еще растерянная.
- Я звала тебя с собой, там, в Париже, - с чисто женской жестокостью напомнила она, защищаясь от собственной слабости, но позволяя ему перейти на «ты», потому что иногда нам желанна боль тех, кто причинил боль нам еще и потому, что в нашей власти их утешить.
– Ты не поехал со мной, бросив все. Так отчего же я теперь должна бросить все, чтобы ты мог сказать себе: «мне не придется делиться»? Слишком многого вы требуете от меня, шевалье, слишком многого!

+1

16

Танцевали с ночным ветерком ветки. Шелестели по веткам капли. Переливался, преломляясь в перемещающихся тенях, лунный свет в комнате. И дуло от окна, пахло талым снегом и перегноем – холодом и сыростью – отступившей на день зимой и ушедшей осенью.

– Слишком многого? – изумление в голосе бретера было неподдельным. Тот, кто ищет любви у замужних женщин, не может быть единственным. И обыкновенно, за одним исключением, Теодора это не тревожило. Муж это судьба, не выбор. А выбирали – его. Но Мари – она хотела выбирать каждый раз. Возможно, иначе. А возможно, того, кто сегодня даст ей больше.

Как когда-то Орсетта. Которую он делил хоть со всей Падуей и не задумывался – потому что выбирала она только его.

Сместились тени, переменился свет. Но не настолько, чтобы окрасить рыжиной золотоволосую головку герцогини, изменить линию скул, чеканный профиль.

Добавить лет, мертвенной бледности, крови, запятнавшей платье. Давний образ размылся – в памяти остались лишь низкий, будоражащий душу смех, да тело на кровати.

Но сейчас Орсетта была только тенью, омрачившей на миг лицо Теодора. Тенью без имени даже – определенной лишь итальянским словом honesta, которое она произносила на свой, особый лад.

– Не требую, мадам, – каждое слово звучало четко. Хотя он не повышал голос. – Всего лишь не желаю уступать. Ни королю, ни кардиналу, ни тем паче кардиналу де Лавалетту. Кто я вам, мадам? Один из тех, от кого вы ждете какой-то выгоды в обмен на вашу любовь, или… caprìccio?

Он знал, что требует слишком многого. Но почувствовал это лишь на последнем слоге. В слове, которое не нашел в родном языке – не с нужными ему оттенками. Caprìccio, capruccia.

Не тот это был вопрос, который можно было задавать. И Теодор уже знал ответ – несмотря на мрачные предсказания монсеньора. Она пришла предупредить его – хотя ей нельзя было находиться в Париже.

И об этом ему тоже было нечего сказать. Он был связан словом – какая разница, кому оно было дано. Он был мужчина, у него были обязательства.

Так тихо сделалось на миг в спящем доме, в бессонной ее спальне, что слышно стало даже легкое потрескивание древоточца.

+1

17

Самый трудный, самый запретный вопрос: «Кто я вам». Коварный, как змеиный укус и такой же ядовитый. Потому что требует ответа. Если и не произнесенного вслух, то озвученного в мыслях. Мари де Шеврез могла не отвечать Теодору де Ронэ. Но себе-то она не могла не ответить, кто он для нее.
Так кто он для нее, вечной страннице, болотному огню, капризной, ветреной?

Она могла бы спросить в ответ то же самое, но не хотела. Довольно с них правды на эту ночь.
И довольно с нее искушения согласиться, уступить этому мужчине, поверить в то, что такое возможно для них, поверить хотя бы на эту ночь.
Может быть, он и был ее прихотью. Все мужчины в жизни Мари были ее прихотью, капризом, за исключением мужей – их определяла для нее власть семьи и королевская власть.
Но это было до его слов «я не делюсь».
Непостижимо сердце твое, женщина.

Герцогиня зябко поежилась, устало наклонила голову, так, что волосы упали на плечи. Волосы, от которых всегда пахло июльским зноем, сладким медом и горькими травами.
- Уходите, Теодор, - скорее попросила, чем приказала Мари, и голос ее тоже был усталым – тяжело это, бороться одновременно и с ним и с собой. Слишком тяжело.
- Уходите. Возвращайтесь, когда найдете ответ на свой вопрос.
И тут она была собой, даже на самом краю, отвергая того, кого хотела бы принять вопреки всему. Она говорила «когда» а не «если», даже не задумываясь над тем, что этого «когда» может уже и не быть.

+1

18

Теодор отступил. На шаг, затем еще на один. С каждым шагом все больше желая вернуться. Как если бы натягивалась между ними невидимая пружина.

– Мадам…

Что он мог бы сказать? Что не вернется? Что придет, стоит ей позвать? Что готов уступить? Что, в редком приступе благоразумия, сообразил, что пора отступить, пока его не оттолкнули? Что услышал в ее ответе надежду, или что не верит в ее любовь?

Он не сказал ничего. Что было, для него, тоже редкостью.

Скрипнула отворенная рама. И Теодор не стал осторожно пробираться назад по карнизу, спрыгнул на землю. И вернулся в обеденный зал, не потревожив ничей покой – кроме, разве что, запрыгнувшего на стол кота.

Рассвет застал его там же. Перед пустым кувшином и раскрытой на исписанном фронтисписе книгой.

        Я говорю и верю, что влюблен,
        Но вместе с тем – я только мотылек.
        В его полете – невеликий прок,
        А нет его – и невелик урон.

        А ты – огонь. Которому патрон
        Любое сердце. И когда бы рок
        Мою судьбу из рук твоих извлек,
        Я был бы – рад? Нет, меньше уязвлен.

        Но в том, что стала плоть моя углем,
        А кровь золой, и пахнет миндалем,
        Кого винить, как не себя? Как прежде?

        Мой хлеб черствеет, высохло вино.
        Закрыта дверь. Захлопнуто окно.
        И места нет ни страху, ни надежде.

Эпизод завершен

+3


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть III: Мантуанское наследство » Когда гонят в дверь. Ночь с 12 на 13 декабря 1628 года