Вверх страницы
Вниз 

страницы

Французский роман плаща и шпаги

Объявление

Рейтинг игры: 18+



Происходящее в игре (случайная выборка):



В предыстории: Гг. Жан де Жискар и Никола де Бутвиль попадают в засаду в осажденном голландском городе. Лапен пытается спасти похищенных гугенотами графиню де Люз и Фьяметту. Г-н виконт де ла Фер оказывается на пиратском корабле.

Не думая о цене... 15 декабря 1628 года, вторая половина дня: Г-н де Бутвиль спасает г-на де Корнильона.
Тесен мир... 15 декабря 1628 года: Шевалье де Корнильон беседует со спасшим его г-ном де Жискаром.
Как было выполнено одно поручение. 26 декабря 1628 года: Мирабель расспрашивает г-на де Корнильона о его поездке в Медон.

Тайны Владыки Света. 14 ноября 1628 года: Г-н д’Авейрон узнает, кто сглазил его сестру.
Ловушка с запасным выходом. 22 сентября 1628 года: Винтер попадается в расставленную для него ловушку.
Куда меня ещё не звали. 12 декабря 1628 года. Окрестности Шатору.: Кардинал де Лавалетт поддается чарам г-жи де Шеврез.

Хабанера. Начало февраля 1629 года, Гавана: Галеон, на котором плывут донья Инес и дон Хавьер, добирается до Гаваны.
Встретимся в Дижоне... 31 января 1629 года: Пока король въезжает в приветствующий его город, за его спиной происходят самые неожиданные вещи.
Что-то кончается, что-то начинается. Ночь на 3 марта 1629 года.: Кавуа приходит благодарить Атоса за спасение своей дочери.

Я приду к тебе на помощь. Ночь на 26 янв. 1629 года: Г-жа де Кавуа и г-н Барнье спасают г-на капитана.
Кто помогает в беде, попадает в худшую. 30 ноября 1628 года: Г-жа де Мондиссье хочет просить г-на Портоса об услуге, а расспрашивает о смерти «шевалье де Трана».
Как исполняются мечты. 12 декабря 1628 года: Г-н и г-жа де Бутвиль празднуют день рождения и отправляются в театр.
Подруга моей подруги - мой враг! 29 ноября 1628 г., ближе к вечеру: Луиза рассказывает королеве о приезде герцогини де Шеврез с твердым намерением помешать их встрече


Будем рады новым каноническим и авторским персонажам в сюжеты третьего сезона.

Календарь на 1628 год: дни недели и фазы луны

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Катастрофа - это новая возможность. 24 января 1629 года, открытое море


Катастрофа - это новая возможность. 24 января 1629 года, открытое море

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

После эпизода "На абордаж!"

Отредактировано Хавьер Фернандес (2018-01-31 23:11:58)

0

2

Вроде и кораблик подлатали, и он даже идет по морю худо-бедно, и мужики на помпах работают, и раненые решили не помирать, но, видимо, судьба за Фернандеса рассудила, что слишком много ему отсыпала удачи. Жив - и хватит, хорошего понемногу. Сидя в каюте Кирка, разглядывая его карты и прикидывая попутно, каковы его шансы не оказаться снова в плену,  и тем более у своих, Хавьер никак не мог избавиться  от ощущения, что ничем хорошим такое плавание закончиться не может. С новой вахтой он вышел на палубу и обнаружил на горизонте темную полосу. Фернандес покачал головой и велел проверить, насколько крепко проконопатили недавние пробоины и еще раз укрепить, насколько возможно,  слабые места такелажа. Капитан отлично понимал, что эти меры никак не спасут шхуну в шторм, но ничего не делать тоже было нельзя.

С приближением бури сомнения в том, что "Подарок" ее переживет, почти превратились в уверенность, что шансов нет, но сдаваться морю, сложив лапки, Хавьер тоже не собирался. Потоки ледяной воды, бешеная качка, адский шум... они словно оказались в самом сердце бездны, но несчастная шхуна держалась до последнего, оставшиеся в распоряжении испанца люди - тоже, паруса удавалось сберечь и даже противостоять ветру, но вот пробоины такого натиска стихии все-таки не выдержали. Уже давно был потерян из виду французский флейт, двое матросов не удержались и упали за борт, корпус трещал и стонал, словно от боли, а люди, да и сам Хавьер, совершенно выбились из сил.

Фернандес отдал команду спускать шлюпку. Успели даже взять с собой какую-то воду и парусину, первым делом отправили раненых, и последним корабль покинул капитан. Слишком много людей и всего одна спасительная посудина - и хотя Фернандес видал бури и пострашнее, ясно было, что из-за этого перегруза шансов у покидавших "Подарок" людей крайне мало.  Держаться и молиться... вот и все, что им оставалось. "Подарок" исчез в волнах как игрушка - быстро, словно его и не было.

Море сходило с ума недолго, и когда шлюпка перестала, наконец, рыскать на грани полного погружения носа в воду, Фернандес понял, что им снова, кажется, повезло, но на этом их испытания вовсе не закончатся. Буря и страх погибнуть в холодных волнах хотя бы быстро проходят, а спокойствие бесконечной воды может длиться и длиться. Когда небо очистилось и стал виден горизонт, Фернандес, как ни старался, не смог углядеть ничего хорошего. Ни паруса, ни суши - куда ни посмотри.

- Все целы? - спросил Хавьер, оглядев оставшихся в шлюпке, просто для того, чтобы что-нибудь спросить. На вид все, вроде, живы, и об этом сейчас стоило подумать, а не о том, что их ждет, если на горизонте в ближайшее время ничего так и не появится.

Отредактировано Хавьер Фернандес (2018-02-04 12:58:54)

+3

3

Промокшие насквозь французы прижались к друг другу, раненые и здоровые, простолюдины и дворяне, и бившая каждого дрожь передавалась соседу, отбирая последние силы. Разумом Арамис понимал, что всем им следовало вознести молитву благодарности Создателю - тело требовало не шевелиться, чтобы не терять и малую частицу тепла от прижавшегося товарища по несчастью. Им повезло, конечно - и что Кирк позаботился снять шлюпку с захваченного им французского корабля, и что буря улеглась быстро, и что светило еще зимнее солнце, кое-как обогревая несчастных - но слишком живы были еще в памяти бывшего мушкетера последние мгновения на борту «Подарка», чтобы он мог оценить их везение по достоинству.

Будь он обычным монахом, шедшим с раннего детства по духовной стезе и не знавшим ужаса войны, он вел бы себя иначе. Лучше в чем-то, наверное, но военный жил еще в нем, несмотря на все усилия и его самого, и его наставников, и этот военный не мог не понять, едва взглянув на шлюпку, что места хватит не всем и каждый лишний раненый в ней уменьшает шансы всех остальных. Моряки, верно, бросили бы всех позади, любой другой монах смирился бы с этим или остался сам, но Арамис взялся за оружие.

Помогло ли его вмешательство или Фернандес также не бросил бы раненого дворянина - кто знает? Но Лаварден был в шлюпке, несмотря на то, что не мог быть гребцом, а уцелевший при абордаже и ставший его помощником английский юнга не был. Как ни странно, спасся также ни к чему не пригодный паренек по прозвищу Птенец - как это вышло, Арамис не заметил, но он был здесь и жался к старшему из ювелиров. Больше ни один англичанин не уцелел, как они ни рвались к утлому суденышку, и того, кто прыгнул в море следом, они не вытащили, и погиб, смытый волной, однорукий Рико, пытавшийся, несмотря ни на что, как-то помочь на палубе, и исчез как-то незаметно рыжий нормандец Бриссо, и сыпавший похабными шуточками Педро из Севильи, и мрачный Фурье…

Взгляд Арамиса остановился на Бантьене, который вызывал у него безотчетную неприязнь, а затем сместился на Кристофа. Тот выжал как раз своими огромными ручищами свою куртку и куртку другого моряка, Мартена, и стаскивал штаны.

- Э, святой отец, - предложил он, поймав взгляд Арамиса, - выкрутить вам рясу-то?

Вопрос, что же надето у монахов под их унылым одеянием, занимал в детстве и самого брата Рене, и оттого он невольно ухмыльнулся в ответ.

- Окажи любезность, - согласился он, развязывая веревочный пояс. - И рубашку тоже.

Под рясой обнаружилась неожиданно чистая сорочка голландского полотна, которую Арамис также отдал моряку, оставшись в чем мать родила - и налетевший порыв холодного ветра тут же напомнил ему о тщете всего сущего.

- Все - пока, - стараясь не слишком стучать зубами, ответил он. - Вы моряк, дон Хавьер, а мы все здесь мужчины. Как вы оцениваете наши шансы?

И не поднимая глаз Арамис чувствовал недоумевающие взгляды не понимающих по-испански французов. Бездна, от которой их отделяла лишь воля Господня и ширина доски, плевалась в лицо солеными брызгами и простиралась до самого горизонта. Сам он не дал бы за их жизни и ломаного гроша - но как же, о Боже, ему хотелось ошибаться!

В следующее мгновение Арамис спохватился, что недоумение товарищей мог вызвать не его язык, а он сам - слишком явно читалась на его теле летопись военных лет.

+4

4

Когда люди спокойны - это уже половина дела, главное, чтобы это спокойствие не превратилось в нежелание сражаться и подчинение одной мысли, что на все воля Божья. Хавьер встречался с такими людьми, что в трудной ситуации предпочитали сложить руки и ничего не делать, это ничуть не лучше страха и паники. Он кивнул, словно согласился с собственными мыслями, глядя на то, как льются потоки воды с рясы брата Рене. Простые действия, простые слова - лучшее средство от страха. Хавьер огляделся, прикидывая, можно ли браться за весла.
- Наши шансы очень зависят от неба, святой отец, - ответил Фернандес, - скажу честно, пока мне нравится то, что я вижу, - он поднял глаза к небу. Оно становилось все чище, и можно было надеяться, что ночью, увидев звезды, Хавьер не только проверит, работает ли компас Кирка, захваченный им с "Подарка", но и сможет определить примерную широту.
- Попробуем понять, где мы находимся. У нас есть весла и руки, с водой, конечно, похуже, - Фернандес хмыкнул, - так что воду надо беречь, потому что даже когда мы найдем верный курс и сможем его держать, - он нарочно говорил "когда", а не "если", - солнце, жажда и слабость нашими помощниками никак не станут. Но нужно по крайней мере не сидеть сложа руки, не сдаваться, вот и все.
Фернандес не мог не заметить отметин на коже монаха. В другое время, возможно, такое несоответствие между тем, как выглядит брат Рене, как он дерется и чем занимается, вызвало бы подозрения, но не теперь. Сильный, много повидавший, волевой и при этом спокойный человек в компании спасшихся как раз очень мог бы повысить те самые шансы, о которых говорил монах.

+3

5

Арамис заставил себя улыбнуться и кивнуть, прежде чем перевести все сказанное - сначала для французов, а затем для Птенца. К тому моменту, когда он надел выжатую рясу, у него зуб на зуб не попадал, но он был даже рад этому: дрожь скрывала усилие, которое потребовалось  ему, чтобы не выдать своих сомнений. Фернандес мог обманывать себя - Арамис не хотел.

К вечеру, влажная одежда сделалась волглой, а на руках у всех способных грести пассажиров появились следы от весел, чрезвычайно огорчавшие Арамиса, как он ни напоминал себе, что, во-первых, такая суетность не пристала монаху, а во-вторых, Смерть это не та дама, которой важно, как ты выглядишь. Отказываться от работы он, однако, не стал - и потому, что это было бы недостойно, и потому, что это был едва ли не единственный способ согреться.

Тремя днями позже их положение только ухудшилось. Милостью Создателя море оставалось спокойным и погода стояла ясная, почти теплая, но голод не делается менее мучительным от того, что над головой сияет солнце и простирается лазурь чистого неба. Вода в захваченном Фернандесом бочонке кончилась - как-то слишком быстро, на взгляд Арамиса, но к ночи все они совершенно выбивались из сил и, если кто-то ее и подворовывал, никто не поймал его с поличным. Сам бывший мушкетер засыпал и среди бела дня, благословляя каждое мгновение забытья, и старался молчать, только меняя повязки раненым и посвящая свободные от гребли часы бодрствования молитве - не потому, что верил, что Господь откликнется на его мольбы, но потому, что тогда с ним никто не заговаривал. Зная, сколь горяча его кровь, Арамис также понимал, как легко придет в ярость сейчас - от любой мелочи, случайного взгляда, невпопад сказанного слова - и молился лишь об одном: чтобы умереть как подобает дворянину.

- Я что-то слышал, - сказал кто-то голосом, похожим больше на воронье карканье, и по рези в горле Арамис вдруг понял, что говорит он сам, - что можно… сделать пресную воду. Самим… из соленой. Она осаждается… не помню.

Если бы здесь был Атос! Он знал бы, конечно, а Арамис не мог вспомнить, хотя когда-то тоже знал.

+2

6

Народные песни его родины сделали смерть на море почти красивой в глазах Лавардена. Теперь же пришло время разочарования. Хуже всего был холод, от которого в тесной шлюпке некуда было деться. Холод плохо сказывался на ране - острая боль пробивала как будто длинными тонкими лезвиями от шеи до груди. На третий день Лаварден уже не понимал, где у него болит - болело везде. Холод был достаточным, чтобы мучить, как самый умелый палач, но не слишком сильным, чтоб замерзшее тело не теряло чувствительность к боли, жажде и голоду.
Кроме того, мучил стыд. Лаварден глядел, как гребут другие, сидя и кутаясь в свою насквозь промерзшую рубаху, и чувствовал себя о, таким безнадежно-ненужным - обузой, ношей, едва ли не беспомощным калекой, которого взяли с собой из жалости и сострадания. Как бы он хотел помочь хотя бы чем-нибудь - хотя бы сказать, как получить пресную воду из морской! - но он не знал и не умел ничего подобного.
Зато под мрачный, тоскливый взгляд хозяина попал Бантьен, который лежал на дне лодки, закрывшись рукой от ветра. Все эти дни слуга изобретательно, хоть и безуспешно, пытался отлынивать от работы, то притворяясь больным, то уверяя, что получил рану во время шторма. Вот и сейчас, когда Лаварден бесцеремонно пихнул его ногой и потребовал занять свое место на веслах, Бантьен принялся бормотать, якобы в бреду:
- Матушка, матушка меня зовет... Чу!.. Я вижу землю - цветы кругом, а над ними ангелы господни летают...
- Иди, смени мсье Дюрана, ленивая скотина, - сквозь зубы прошипел Лаварден, снова толкая слугу босой ногой под зад.
- ...Ангелы господни дуют на меня пыльцой... Ах, мама, мамочка... Какой я стал маленький, мамочка... Положи меня снова в колыбельку, спой мне, мамочка...
Бантьен задрыгал ногами, как младенец. Кусок рваной парусины, которым он прикрывался, сполз вниз, и взгляду онемевшего Лавардена открылась чудесная картина. Воистину, даже все сокровища царя Соломона, окажись они в один прекрасный день посреди парижских трущоб, и то, наверное, не вызвали бы такого дикого, жадного вожделения!
На ногах Бантьена оказались красиво и богато вышитые и о, такие мягкие, такие удобные даже на вид шерстяные чулки! Видно, прыткий слуга, прежде, чем отпихнуть от шлюпки какого-то англичанина, успел прихватить собственность кого-то из испанцев.
Так или иначе, ничего подобного Бантьену принадлежать не могло. И не должно было.
Рявкнув короткое "давай сюда, подлец!" Лаварден вцепился здоровой рукой в чулок. Бантьен, бодро, как будто и не было никакого бреда, подскочил и попытался было перебраться на другой конец шлюпки к Кристофу и Мартену.
- Не троньте, не троньте, не берите грех на душу, господин Лаварден! Погубите мою живую душу!
- Дай сюда, воришка!
- Господин Фернандес, господин Фернандес, Вы ведь не допустите разбоя и пира-а-атства!!! Пускай капитан нас рассудит, слышите, господин Лаварден?!
- Дай!!! Сюда!!!
- Па-ма-ги-те, люди добрые!!!
Наполовину стащенный чулок от судорожного движения слетел с ноги слуги и, описав красивую дугу, мягкой птицей упал на плечо брату Рене. Бантьен в его уцелевшем собрате отполз прямо в объятия Кристофа.
А шлюпка тем временем опасно раскачалась от всей этой суеты и того и гляди, могла бы зачерпнуть бортом воду.

Отредактировано Ги де Лаварден (2018-02-06 04:03:34)

+2

7

Мишель —  так Люсьен называл теперь английского моряка, —  не оставлял его ни на минуту, словно испуганный щенок жался к хозяину. Люсьен с этим как-то смирился, даже свой заветный сундучок —  единственное, что удалось спасти из вещей, —   передал Франко; это было своего рода «повышение» —  словно признал, что Франко уже не подмастерье, не ученик, и если что случится, пусть продолжает семейное дело…
Мишель, наверное, надеялся, что его «спаситель» поможет спастись и от моря, но здесь трудно было отыскать менее подходящего человека.
Люсьен даже ужаса настоящего не испытывал. Как будто дошел до какого-то предела, где —  все, только холод, тесная шлюпка, кровавые мозоли от весел на руках; это хуже, чем обжечься пресловутой царской водкой. Люсьен думал, что его руки, наверное, никогда уже не будут прежними, он больше не сможет работать столь же искусно и аккуратно… но какая разница? Они все погибнут в море и станут кормом рыбом.
Или соседями злокозненного призрака.
Молитвы святой Деве, святому Анастасию, покровителю ювелиров и Христофору, хотя от моряцкого дела был далек. Молитвы получались спутанные. Очень хотелось пить и есть, пить —  даже сильнее, вода плескалась под веслами, маня опустить затекшие ломящие руки и зачерпнуть немного. Люсьен знал, что нельзя, зачем-то повторял это Мишелю, хотя тот-то как раз был моряком, лучше него понимал.
От холода пальцы становились чужими и огромными, распухшими,  на веслах оставались следы крови.   Этот же холод поселился где-то глубоко внутри, хотелось лечь на дно лодки и больше не двигаться —  даже если вообще никогда не двигаться, Люсьен уже готов был смириться с судьбой, вот только … а как же Франко? Мишель? Мишель, например, честно брал на себя половину люсьеновой вахты на веслах. А обещание вернуть себе честное имя, расплатиться с долгами?
Половина людей в шлюпке были чужими, но когда на всех одинаково скалится старуха с косой, понимать других становится легче. И каждый становится тебе другом, если только пообещает немного уменьшить страдания.
- Пресную… из соленой, - Люсьен толкнул весна и подумал, что еще одно движение и у него что-нибудь порвется в спине или плечах. Он облизал пересохшие губы. - Это… как если… нагреть металл и…
Мысль складывалась плохо. Люсьен вздохнул, пытаясь все же продолжить - а вдруг сам догадается! - но в это момент отвлек шум.
И качающаяся шлюпка.
Люсьен выронил весла. Он думал, что смирился с участью, но морская пучина все еще наводила ужас.

Отредактировано Люсьен Дюран (2018-02-06 12:03:47)

+1

8

Хавьер старался не шевелиться. Не думать, не говорить, даже не моргать - на время он закрывал глаза и сидел неподвижно, силы нужно было экономить, чтобы в свой черед сесть на весла. Первая же ночь после крушения выдалась звездной. Помня, где они находились до шторма, приблизительно представляя себе, куда их могло отнести и какие в этом месте течения, капитан прикинул, где они и куда держать курс. Все это, конечно, было весьма приблизительно, но даже это - лучше, чем ничего. Компас оказался исправным, что тоже позволяло уловить хоть какую-то надежду. Грести без цели - занятие бесполезное, но если понимаешь, что впереди есть хотя бы маленький шанс найти спасение в виде паруса, появляются силы. К сожалению, и они не бесконечны.
- Увы, у нас нет ничего, чтобы сделать это, святой отец, - сипло ответил он брату Рене, - кроме целого океана воды.
Он бы с удовольствием посидел спокойно еще, но, к сожалению... нет, к ярости Хавьера (просто в таких условиях ярость смогла дорасти только до сожаления), не все в этой шлюпке понимали, что разговоры и тем более ссоры приближают последние мгновения для каждого, кто решил напоследок порезвиться.
Собравшись с силами, Фернандес сел.
- Оба, замолчите! - рявкнул он и сам удивился, как это у него получилось, - святой отец, не переведете для господина Лавардена и его слуги, чтобы все было точно понятно?
Фернандес нахмурился. Ему казалось, здесь нет дураков, но... мало ли, все люди по-разному ведут себя в такой близости от смерти. Часто просто бредят.
- Господа, если вы хотите попрыгать и свалиться за борт, - сказал он уже спокойно, - то неволить вас не стану. Шлюпка станет легче - нам легче будет грести. Желаете за борт?

Отредактировано Хавьер Фернандес (2018-02-08 06:39:42)

+2

9

Пальцы Арамиса сомкнулись на свалившемся на его рукав сокровище. Одного взгляда было ему достаточно, чтобы прийти к тому же выводу, что и хозяин Бантьена: такие чулки никак не могли принадлежать слуге, а значит, мерзавец снял их с кого-то – почти наверняка, с одного из погибших испанцев, все они были дворянами.

- Вы не понимаете, Фернандес, – пробормотал он, как завороженный глядя на тонкую шерсть, которую сминал в пальцах - и казалось даже, что стало теплее. Ноги у него давно закоченели, но думал он сейчас о своих израненых и покрасневших руках. - Этот мерзавец… он мародер, он снял их с кого-то из ваших… или с Кирка… с дворянина. Он вообще не должен их носить…

Совесть ли, расчет ли – что-то заставило бывшего мушкетера не продолжать. Если эти чулки должен носить кто-то другой, у каждого из них появлялся крошечный шанс.

+2

10

Хавьер оглядел присутствующих. Может быть, отец был прав, и он слишком... неправильный для своего круга. Но проблема снятых с дворянина чулок почему-то не задевала капитана  так сильно, как его товарищей по несчастью. Исходя исключительно из практических соображений, Фернандес полагал, что куда важнее сначала выжить, а потом заниматься мародером и его перевоспитанием. Поставить выживание выше чести - это только в случае, когда речь идет о его собственной чести, тогда можно и жизнью пожертвовать в заботе о ней. Но если переворачивать лодку из-за того, что французов оскорбляют тонкие чулки, снятые с тех, кто уже все равно мертв... и уж тем более, если это чулки Кирка...

- Все я понимаю, - ответил Фернандес, -  Разделяю ваше беспокойство, святой отец. Но если было бы возможно решать эту проблему, не раскачивая лодку и не затрачивая силы на разговоры и тем более крики, было бы куда лучше.

В самом деле, хотят подумать о дорогих чулках - ради Бога. Иногда в состоянии бреда разум цепляется за самые странные мысли. Все устали. И готовы, наверное, сдаться, но море оно такое - дай только повод и сожрет, даже вздоха не останется.

+2

11

Спроси кто у Андре, что он думает по поводу сложившейся ситуации, он ответил бы коротко: дело - дрянь. Хорошо хоть случались моменты забытья - даже не сна, а того состояния отупелой отстраненности, когда безо всякой мысли и реакции Андре сидел и таращился в одну точку, растворившись в собственной усталости и уже не ощущая ни голода, ни жажды, ни боли. Вернее, не ощущая их по отдельности. Все это то и дело становилось чем-то сплошным и не имеющим конца и начала, как будто так если и не было всегда, то будет, и лучше бы с этим поскорее смириться.
Но холод... Холод грыз постоянно и неустанно. Это изнуряло куда больше прочего - то одеревенелая скрюченность, когда казалось, что разогнуться и пошевелиться не удастся больше никогда, то дрожь, вытрясавшая из тела остатки сил.
А кроме холода его изводило вынужденное безделье. Какими бы крохотными ни были шансы спастись, он готов был цепляться за них до последнего, делать что-то, что угодно. Но что он мог? Только продолжать стучать зубами от холода да злиться. Старина Кристоф, ни разу даже не заикнувшийся о своей ноющей руке и как-то незаметно опекавший всех, кто только оказывался рядом, даже не подозревал, сколько раз Андре обложил его распоследними словами. К примеру тогда, когда Кристоф разумно пресек его попытку взяться за весло. Попытку отчаянную, сделанную больше от убивающего безделья, чем из здравого смысла. Ведь какой из раненого гребец?
Своего апогея слепое раздражение достигло, когда кроме принесения пользы для Андре вдруг оказалось недоступно даже то самое спасительное забытье. Попробуй тут уйти в себя, если лодку качает так, будто они снова попали в шторм! Верещит Бантьен, на Бантьена ругается Лаварден, на Бантьена и Лавардена вместе взятых рявкает Фернандес... Андре честно пытался сдержаться, но когда между ним с Кристофом втиснулся спасающийся от хозяйского гнева Бантьен и случайно попал локтем в раненый бок, то уже не выдержал.
- Да какая разница, откуда эти треклятые чулки?! - безадресно вспылил Андре, едва перестал шипеть от боли. - Или мы их выкинуть за борт теперь должны? А то ведь должны, раз владельца среди нас нет. Или укравшему носить нельзя, а остальным можно?
- Никому нельзя. Красть - нехорошо. А если у мертвых, то совсем плохо, - просто и непоколебимо заявил Кристоф и тяжело уронил на Бантьена здоровую руку, сграбастав за шиворот, чтоб опять никуда не пополз. В отличие от Андре, Кристоф явно относился к мародерству не так спокойно и всем своим мрачным видом демонстрировал, что были б силы и разрешение господина Лавардена, то скрутил бы сейчас запасливого слугу примерно так же, как недавно выжимал мокрую одежду.
- Замерзнуть, вот что совсем плохо, - буркнул Андре уже тише и слабее. - Раз согретый, пусть идет гребет. А кого он сменит, тот пусть и погреется пока. А то совсем околеете там на веслах и крышка нам тогда.

Отредактировано Андре Мартен (2018-02-10 03:04:46)

+5

12

Лаварден, тихо злясь, переводил взгляд с одного товарища на другого. Как ни прискорбно, но на сам факт мародерства ему было совершенно начхать. Чулки нужны были ему самому. А может, и не только ему: лицо Арамиса, которого язык никак не поворачивался назвать "братом Рене", было совершенно бесстрастно, но рука сминала теплую ткань с неиллюзорным наслаждением. Гвардеец уже готовился заявить о своих правах на нечестно нажитое имущество своего слуги, то тут слова простого моряка Кристофа заставили его осознать себя и устыдиться. "Даже перед лицом смерти нельзя так терять человеческий облик", - упрекнул себя Лаварден, и темное, мерзкое, жадное Нечто в душе заползло поглубже и спряталось... до поры до времени.
- Иди на весла, Бантьен, - рыкнул Лаварден. - А чулки отдай... - гвардеец устремил взгляд за горизонт, чтоб не видеть вожделенной одежды, и, с трудом подавив в себе алчность, продолжил: - а чулки отдай... кому-нибудь... другом... Что это?!
Он вскочил, едва не опрокинув лодку, но даже не заметил этого.
- Господа!.. Господа!.. Там... Парус! Парус!!! Господа!!!

+5

13

Лодка угрожающе закачалась, и Арамис, выронив чулок, вцепился в борт, полуинстинктивно отклоняясь, чтобы погасить колебание. За мгновение до возгласа Лавардена он был всецело занят лишь своей душой, ощутив после слов Кристофа уже привычную смесь чувств, которая неизменно вскипала в его сознании при виде чужого благородства - недоверие, восхищение чужой чистотой, зависть, которую рассудок почти сразу превращал в сочувствие, и наконец, душевную боль - столь сильную, что она была почти физической, вяжущую рот и отдающуюся горечью в горле.

«Мы не властны над своими чувствами, - напомнил он самому себе, и словно въявь услышал хрипловатый смешок отца Франсуа, - но мы властны над своими деяниями.»

- К-корабль? Р-рубахи! - звуки, вырывавшиеся из его пересохшего горла, больше походили на хрип, чем на крик, но Арамис, пытаясь возместить недостаток слов действием, уже вцепился в плечо оказавшегося рядом Дюрана. - Белые! На весла! И вверх!

Подавая пример, он принялся развязывать свой веревочный пояс. Заметят с далекого корабля черное пятно шлюпки или нет, нужны ли рубашки там, где уже раздувается парус - Арамис не знал, но бездействие было сейчас немыслимо. Господь не будет столь жесток, их заметят!

+4

14

В несчастье все ведут себя по-разному.
Мишель жался к Люсьену мокрым —  в прямом смысле этого слова —  щенком. Франко держался, делал суровое лицо, но было заметно, как он шепчет одними губами молитвы, или одну молитву —  одну и ту же, повторяя бесконечно, надеясь на чудо.
Сам Люсьен уповал на волю Господа, но как-то… словно бы отстраненно. Он следил за битвой за чулки —  та была бы смешной, если бы не обстоятельства. Включая историю этих чулок. Их сняли с кого-то… не совсем живого.
Люсьен не вмешивался —  главным образом, потому что слишком устал, слишком замерз, уже не мог даже бороться за свою жизнь. Хотелось только выпустить наконец-то проклятущие весла и лечь на дно шлюпки. И будь что будет.
И крик Лавардена —  «парус!!» —  тоже понял далеко не сразу. Ну парус, еще подумалось. Подумаешь. Парус. Ну…
Очнулся —  словно от глубокого и болезненного сна, —  лишь когда один из новых знакомых схватил за плечо.
- Ч-что, сударь? Р-рубахи?..
Мишель сообразил быстрее, стянул с себя замызганную еще собственной же кровью рубаху, переодеться ему было особо не во что, оставшись голым по пояс, и стал ею размахивать. Люсьену осталось только повторить за ним; он запутался в крючках, один вырвал с «мясом» —  жалко, рубаха была почти новая… да плевать на нее…
- Помогите!
Только бы на том корабле заметили.

+5

15

Фернандес очень даже разделял восторг по поводу паруса, но пока молча. Во-первых, лодка качалась, а, во-вторых, распознать парус с такого расстояния было трудно. Стараясь поменьше шевелиться, он вгляделся туда, куда смотрели все остальные. Хавьер остался сидеть и по-возможности пытался сделать так, чтобы равновесие сохранялось. Надежда, разумеется, и для него сейчас была самым главным, но все-таки... мало ли кто шныряет в этих водах. Впрочем, уже довольно скоро стало ясно - корабль немаленький. Фернандес терпеливо ждал, решив, что рубашек и весел воодушевленных товарищей по несчастью хватит и без него. Корабль явно приблизился, и все отчетливее становились видны паруса, а потом и силуэт, пока, наконец, испанский капитан не предположил:
- Похоже на галеон...
Уже хорошо - не пираты, пираты не ходят на крупных судах. Но большой корабль мог быть чей угодно... только оказалось, что все-таки...
- Испанец, - заключил Хавьер, рассмотрев их общую надежду. Паруса развернули, поймали ветер, и теперь галеон шел прямо к ним. Фернандес вздохнул и почесал бороду. Быть может пора уже придумывать, что он скажет капитану.

Отредактировано Хавьер Фернандес (2018-02-20 23:35:31)

+6

16

Когда из вороньего гнезда заорали «Парус!», Инес играла в невидимые карты с Андресом. В настоящие карты ей, как даме, играть не полагалось, и поэтому она научила его, как играть в невидимые - как в монастыре. То есть карты были настоящие, просто их никто не показывал - брали прикуп так, чтобы было не видно, и выкладывали карты только вслух, шепотом. Память у Инес была очень хорошая, но сначала она нарочно поддавалась как могла, чтобы Андрес с непривычки не проигрался в пух и прах и не потерял интерес. Правда, потом, когда он привык и начал тоже хорошо запоминать свои карты, Инес попробовала играть по-настоящему, но из этого ничего хорошего не получилось, потому что Андрес все равно играл не очень хорошо, и она сперва была уверена, что он ей нарочно проигрывает, и даже сказала, чтобы он перестал, потому что неинтересно, а потом стала играть иначе: сначала специально делала все не так, а потом, когда прикупы кончались, пыталась выиграть с тем, что у нее осталось, и тогда хотя бы было интересно. В карты очень хорошо играл дон Эмилио, но с ним играть было никак нельзя, тысячу причин можно было насчитать, почему нельзя.

- Дама пик, - сказала Инес. У нее на коленях лежала шаль, а под шалью - две кучки карт, и она переложила одну из них слева направо. Вначале она очень следила и все ждала, пока Андрес попробует жульничать, чтобы поймать его, но он играл честно. - А что, разве из колоний тоже уже плывут?

Тут капитан Ромеро тоже начал громко кричать, и жирный неопрятный боцман стал орать так, что уши закладывало, и Андресу пришлось убежать, а Инес пошла к донье Марии, которая ее дружбу с Андресом ужасно не одобряла, но с ней самой было скучно, потому что и карты она не одобряла, и книгу, которую Инес одолжила у доньи Асунсьон, и дона Эмилио, и саму Инес, на самом деле, тоже. Потом к дамам подошел дон Иньиго и объяснил, что парус, который они теперь все хорошо видели спереди, то есть прямо по курсу, это не корабль, а шлюпка, а стало быть это наверное потерпевшие кораблекрушение, и все дамы стали ахать, и Инес тоже, хотя, если честно, ей было гораздо больше интересно, и что случилось с их кораблем, и ели ли они друг друга, и откуда они плыли, но вслух она этого, конечно, не сказала и правильно сделала, потому что когда галеон подошел совсем близко, так что в шлюпке стало видно и раненых, и монаха, и дворян, и какие они все были изможденные, тогда Инес стало стыдно, и она хотела пойти к доктору Руису и сказать, что может ему помочь, но потом она решила все-таки этого не делать, потому что с него сталось отправить ее к ложу этого лохматого простолюдина или к тому грязному белобрысому… Нет, спасибо!

И поэтому Инес осталась с другими дамами как хорошая девочка и скромно смотрела с юта, как несчастных поднимают на борт, а потом тоже пошла в свою каюту поискать чистой ткани на бинты.

+2


Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Часть IV: Зима тревоги нашей » Катастрофа - это новая возможность. 24 января 1629 года, открытое море